После хаоса. Почему мир вернулся к логике силового передела и как этому противостоять

Если смотреть на историю не как на последовательность случайных событий, а как на смену институциональных моделей, то становится очевидно: мир, в котором мы жили последние десятилетия, в целом скорее был аномалией. Мы привыкли считать «правила игры» чем-то незыблемым, своего рода естественным состоянием цивилизации. Однако то, что мы называем «глобальным миропорядком» (пусть и с оговорками, нарушениями и постоянными конфликтами), на самом деле — продукт короткого исторического момента, начавшегося после 1945 года.

Сегодня этот порядок испытывает сильнейший кризис, и, вопреки распространенному мнению, проблема не только в фигуре Дональда Трампа. Даже если в кресле президента США окажется кто-то более «вменяемый» с точки зрения классической дипломатии, вернуться к модели, существовавшей последние 80 лет, уже не получится. Мир катится к состоянию, которое ощущается как глобальный хаос, и нынешняя администрация США вместо того, чтобы выполнять функцию «гаранта правил», лишь ускоряет этот процесс.

Это драматический разворот. Еще недавно мы исходили из того, что если страна соблюдает правила, она получает более-менее предсказуемое будущее. Если нарушает — предсказуемый отпор. Эта логика держала в узде даже самых милитаризованных изгоев. Северная Корея могла жить в своем «изолированном углу» с атомной бомбой, и на нее никто не нападал, потому что она не пыталась глобально перекраивать карту. 

Но теперь сами «архитекторы» правил начинают применять прямое насилие. Сегодня США — основной системный элемент, выигравший в свое время конкуренцию с СССР именно благодаря ставке на институты, — переходят к тактике прямого принуждения. А это означает, что старая модель «порядка, основанного на правилах», прекратила свое существование.

Чтобы понять, почему это происходит, стоит обратиться к работам нобелевского лауреата Дугласа Норта и его соавторов Джона Уоллиса и Барри Вайнгаста. Их концепция «порядков открытого и ограниченного доступа» (ознакомиться можно тут, тут и тут) — это, пожалуй, наиболее адекватный инструмент для анализа сегодняшней реальности.

Норт убедительно доказывал: подавляющее большинство человеческих обществ на протяжении всей истории существовали в формате «порядков ограниченного доступа» (или «естественного государства»). Это ситуация, где элиты удерживают власть и ресурсы, а право сильного заменяет верховенство закона. В такой системе любые взаимоотношения — это исходно лишь личные договоренности. Монарх дарует барону землю, крестьян и доходы от их деятельности в обмен на то, что барон платит налоги в королевскую казну в мирное время, а в военное время приходит со своим отрядом в войско короля. 

Но если кто-нибудь из них умирает, условия соглашения могут быть пересмотрены — с передачей земли другому барону или с присягой барона другому наследнику трона. В случае несогласия одной из сторон спор решается применением силы — как правило, с разрушительными последствиями для окружающих. То же самое происходит в отношениях между государствами. В истории такая «игра с нулевой суммой» и стремлением переделить пирог в свою пользу продолжалась в течение многих столетий.

Конечно, после очередной разрушительной межклановой войны влиятельные игроки, обладающие одновременно политическим, экономическим и силовым ресурсом, могут договориться друг с другом о взаимном ненападении и об «игре по правилам». 

Как показали Норт, Уоллис и Вайнгаст, для них это будет рационально, если в рамках такого «режима ненападения» они будут получать компенсации, сравнимые с их доходами от ведения военных действий. Такие компенсации — или ренты — могут возникать, если государство создает барьеры в доступе к деловой активности и в экономике нет достаточной конкуренции. А для поддержания таких барьеров нужны ограничения в доступе к политической власти. Именно поэтому такой тип обществ Норт и его соавторы определяют как «порядки ограниченного доступа».

Однако подобные «пакты о ненападении» обычно оказываются недолговечны, поскольку с течением времени мощь ключевых игроков может ослабевать и могут появляться новые игроки, претендующие на «долю пирога» для себя. Также из-за природных катаклизмов, технологических изменений или географических открытий могут радикально меняться источники ренты, доступной для элит. И в силу этого могут меняться их представления о балансе выгод и издержек от сохранения «режима ненападения» или ведения войны. 

Тем не менее, возникновение договоренностей между элитами приводит к появлению институтов. Они поддерживают соблюдение договоренностей в мирные периоды и позволяют двигаться к более зрелым формам «ограниченного доступа», в рамках которых насилие не выходит за определенные рамки. В результате возникают правила, они обеспечивают предсказуемость, а она, в свою очередь, — стимулы к производительному труду и кооперации. Это в итоге создает возможность перехода к «порядкам открытого доступа», то есть к системе, в которой доступ к экономической деятельности, ресурсам и управлению основывается на правилах и не определяется сугубо близостью к «сильным мира сего».

В понимании Норта и его соавторов, успех Запада, начиная с XIX века, стал возможен именно потому, что сначала Великобритания, Франция и США, а затем другие страны Западной Европы смогли совершить трудный переход к «порядку открытого доступа». Его ключевой элемент — формирование верховенства права. Но сначала не в виде прав для граждан, а в виде прав для элиты — их личные привилегии стали безличными, стало можно наследовать права и активы, так закрепился социальный статус.

Если брать историю, то здесь важную роль сыграла английская Великая хартия вольностей, которую король Англии Иоанн Безземельный был вынужден подписать в 1215 году в условиях глубочайшего кризиса. Шла война, и после всего, что он сам натворил, Иоанну не оставалось ничего, кроме как пообещать вольности и права баронам в обмен на их поддержку. Конечно, потом он эту хартию порвал, а наиболее активных баронов казнил. Но тем не менее документ остался в истории. И потом — уже в рамках Славной революции 1688 года — Великобритания к этому вернулась.

Проблема в том, что этот переход — долгий процесс. В Великобритании, Франции и США он занял десятилетия — после столетий эволюции от хрупких к более зрелым стадиям порядка «ограниченного доступа». 

Но этот процесс может быть обратимым. Мы привыкли думать, что развитие — это стрела, направленная строго вперед. Институциональная же история говорит об обратном: возможен регресс. Норт с соавторами прямо писали об этом применительно к «порядкам ограниченного доступа». 

При этом они утверждали, что «порядки открытого доступа» внутренне гораздо более устойчивы и уже не подвержены рискам регресса. Однако у нас на глазах страны, достигшие, по Норту, стадии «открытого доступа», начинают скатываться обратно в «естественное состояние», где политика снова становится проекцией интересов отдельных кланов.

Возможно, что одна из причин кроется в том, что, перейдя к институтам открытого доступа внутри своих стран, на международном уровне правящие элиты развитых стран еще долгое время действовали по логике «права сильного».

Именно это, на мой взгляд, стало фундаментальной причиной Первой мировой войны в 1914–1918 годах. Интересы крупнейших национальных корпораций становились интересами государства. Если бизнесу требовались новые рынки, колонии или доступ к рудникам — политика трансформировалась под эти нужды, оправдывая экспансию «величием державы» (при том, что внутри этих стран могли уже действовать институты «открытого доступа»). 

Всё это спровоцировало катастрофу, следствием которой стала не только гибель миллионов людей и разрушение экономики в Европе. Глубокое разочарование в тех ценностях, которые декларировались элитами развитых стран, привело к возникновению альтернатив той модели свободного рынка и либеральной демократии, на которую в начале ХХ века наиболее развитые страны ориентировались в своей внутренней политике. 

Эти альтернативы — большевистская диктатура пролетариата в России и фашистская модель, изначально возникшая в Италии, а затем реализованная в наиболее агрессивной форме в нацистской Германии. Попытки создать международные механизмы урегулирования конфликтов — в формате Лиги наций и системы международных правил — в межвоенный период не увенчались успехом. В результате мир пришел к новой, еще более кровавой и разрушительной мировой войне. 

Система международных отношений, которую мы наблюдали после 1945 года, сложилась как ответ на последствия двух мировых войн — с идеей формирования правил, позволяющих предотвращать и урегулировать конфликты между отдельными странами. У этой системы объективно было два контура — один касался отношений между двумя блоками стран, сложившимися вокруг СССР и США. Но одновременно в каждом блоке был свой внутренний контур. 

В случае СССР речь формально шла о верности коммунистической идеологии, но в реальности требовалось безусловное подчинение советскому руководству, что позволяло получать взамен ресурсы от Москвы. При этом любые проявления нелояльности подавлялись силовым образом — как это было в Венгрии в 1956 году или в Чехословакии в 1968 году.

В противостоянии с СССР западный блок, сложившийся вокруг США, должен был иметь свою идеологическую основу. Эту роль выполняли идеи рыночной конкуренции, политической демократии и свободы слова. Но не менее важным было декларирование принципов верховенства права. 

В США и Западной Европе реализация этих принципов на практике обеспечивала гражданам устойчивость демократических механизмов, а также — через защиту прав собственности — создавала стимулы для экономического развития. Важным шагом вперед стало то, что после 1945 года эти принципы стали переноситься на международный уровень — прежде всего в рамках «западного контура».

К началу 1990-х годов, когда советская модель рухнула под тяжестью собственной неэффективности, эта западная система стала глобальной. В нее вошли бывшие советские сателлиты, начал интегрироваться Китай. При всей важности роли США, которые объективно выполняли роль «мирового полицейского», для функционирования этой системы в течение многих десятилетий было необходимо согласие с ней и ее поддержка со стороны большинства остальных государств. 

И такая поддержка была, поскольку для большинства стран эта система была выгодна: она гарантировала стабильные правила игры, обеспечивала им возможности для кооперации и экономического развития. Наиболее яркий пример такого рода — это Китай, который стал главным бенефициаром глобализации. В целом 1990-е и 2000-е были, при всех проблемах, периодом беспрецедентного роста мирового благосостояния.   

Однако внутри этого успеха зрел кризис, который политики предпочитали не замечать. Глобализация приносила выгоду всем — но внутри развитых стран, прежде всего в США, эта прибыль распределялась очень неравномерно. Бизнес-элиты богатели. Средний класс — особенно квалифицированные рабочие — формально не беднел в абсолютных числах, но терял статус, стабильность, ощущение перспективы. Из рабочего с постоянным контрактом и профсоюзом человек превращался в фасовщика товаров на складах Amazon, которого можно уволить в любой момент.

В 2010-е годы американские ученые зафиксировали явление, не имеющее аналогов в истории развитых стран: с конца 1990-х у белых мужчин старше 45 лет стала сокращаться продолжительность жизни. Не из-за болезней, а из-за отчаяния и вызванных им наркомании и алкоголизма. Прежде всего это происходило в городах так называемого «ржавого пояса», где размещались заводы, которые составляли основу промышленной базы США. 

В 1980–1990-е годы их владельцы массово переносили производства в Мексику или Китай. Медиа этого почти не замечали. Политический класс реагировал с большим опозданием. В Европе эта проблема проявилась меньше благодаря социал-демократической системе, сдерживающей неравенство и обеспечивающей больший уровень социальных гарантий. Также многие производственные мощности переносились в восточноевропейские страны, то есть оставались в рамках единого рынка. В США таких буферов не было.

Трамп сам из той самой элиты, которая была главным бенефициаром нынешней волны глобализации. Но он понял раньше других: на этих людях — проигравших, злых, чувствующих себя преданными — можно выиграть выборы. 

Причем, что важно, у него и ему подобных представителей бизнес-элиты был собственный мотив. К 2010-м годам национальные правительства ведущих стран, думавшие о сохранении глобального миропорядка и об ответах на глобальные вызовы (от терроризма до экологии и пандемий), начали предъявлять претензии к активам глобальных бизнес-элит. 

Ужесточение регулирования финансового сектора после кризиса 2008 года, давление на офшоры, стимулирование энергоперехода и климатическая повестка — всё это означало: платить придется тем, кто раньше получил больше всех. А большинство этих игроков платить совсем не хотели.

Разрушить порядок, который тебя ограничивает, — вполне рациональное желание. У Трампа нет никакой стратегии. Но у него есть очень четкое инстинктивное понимание того, что ему мешает.

Самое опасное заблуждение — думать, что геополитика существует отдельно от экономики. На самом деле то, что делает Трамп, — это сознательный возврат к «золотому веку» конца XIX столетия. Он прямо говорит, что то время — его идеал. Но проблема в том, что для США это время был эпохой, когда бизнес-элиты напрямую диктовали политическую повестку.

В конце XIX века в США коррупция и сращивание бизнеса с политикой достигали уровней, которые сегодня мы назвали бы «диким капитализмом». Это было время «баронов-разбойников». Реальные масштабы политической коррупции там были сопоставимы с тем, что мы наблюдали в России в 1990-е годы. Подчинение политики государств интересам крупного бизнеса стало одной из причин Первой мировой войны. Бизнес, подталкивавший политиков к переделу мира, не рассчитывал на «мясорубку» с десятками миллионов жертв. Он хотел прибыли — а получил экономический коллапс.

Сегодня мы наблюдаем поразительные параллели с тем временем. Когда современные политики (и поддерживающие их корпоративные группы) начинают видеть в международных отношениях только «игру с нулевой суммой» («если я сильный — я забираю всё»), они забывают, что современная экономика держится на разделении труда и кооперации. 

В Средние века крестьяне и ремесленники не инвестировали в технологии не потому, что были глупыми, а потому что не было гарантий сохранения активов, возникших благодаря инвестициям: любой излишек в любой момент могли отобрать люди с оружием. Когда мы разрушаем международные правила, мы создаем те же условия на уровне глобальной экономики. Зачем инвестировать в инновации и долгосрочные проекты, вы не знаете, что какую политику  завтра будет проводить государство и в какие конфликты в результате этой политики может оказаться втянута ваша страна?

Трамп, однако, был не первым, кто начал тестировать прочность системы. Первой была Россия — в 2014 году, с Крымом.

Логика Путина была другой, но тоже вполне рациональной. В 2000-е российская элита очень хотела войти в «глобальный клуб» — но на своих условиях, без реальных реформ. Ей дали понять, что так не получится. Ответом сначала стала риторика суверенитета и игра мускулами с позиций «энергетической сверхдержавы» (в рамках газовых войн с Украиной и мюнхенской речи Путина в 2007 году). Однако и тогда — при возникших напряжениях с Западом — сохранялась ставка на интеграцию в глобальные рынки. Перелом произошел в 2011 году. Именно тогда, наблюдая за «арабской весной» и судьбами Мубарака и Каддафи, представители высшей российской элиты стали испытывать вполне персональный страх — с осознанием, что движение в сторону интеграции для них лично может иметь такие же результаты.  

Следствием этого страха стала ставка на движение к модели «осажденной крепости» — начиная с Крыма и Донбасса и заканчивая 2022 годом. Но при всей риторике это делалось ради внутриполитических целей. Эта же логика — только в другом исполнении — движет Трампом. Один ломает порядок, чтобы защитить свои бизнес-активы. Другой развязывает войну, чтобы удержать власть в своих руках. Разные методы — одна природа оппортунизма.

Однако, если возвращаться к историческим аналогиям, у современной ситуации есть существенные отличия. Во-первых, при всем бурном развитии мировой торговли в начале ХХ века крупные национальные государства во многом оставались самодостаточными. После второй мировой войны то же можно было сказать о противостоящих политических блоках, сформированных СССР и США. А сейчас мир стал гораздо более сложным и гораздо более взаимозависимым. И разрушение сложившихся связей и сложных механизмов функционирования глобальных рынков может иметь намного более тяжелые последствия.

Во-вторых, важно наличие арсеналов ядерного оружия — при явном снижении психологических и политических барьеров к его применению. Если дело дойдет до использования ядерного оружия в рамках конфликта между крупными державами, человечество рискует не просто рецессией и политическим хаосом, а откатом на столетия. 

В истории такое бывало. Римская империя была суперразвитым государством — и рухнула. После этого почти тысячу лет европейцы не умели строить мосты, которые до них римляне возводили на больших реках. Тогда спасение для человечества заключалось в том, что существовали другие цивилизационные центры — Китай, Индия, арабский мир, государства Центральной Америки. Если начнет рушиться сегодняшний глобальный мир, то мы все рискуем оказаться на руинах цивилизации.

На этом фоне Китай выглядит почти привлекательно. По крайней мере, он стабилен и предсказуем — в отличие от США при Трампе, которые сегодня многими воспринимаются как «обезьяна с гранатой».

Но иллюзий здесь питать не стоит. На конференции в Шанхае в прошлом году с участием китайских и европейских экспертов зашел разговор о понятии «взаимовыгодности» в контексте разных национальных культур. Для европейцев это «50 на 50» или «60 на 40». В китайском же культурном понимании взаимовыгодна любая сделка, в которой каждая сторона получает для себя хоть что-то — даже в пропорции 90 к 10 или 99 к 1. И никакой иронии! Китайцы искренне считают это нормальным: «Вам же это тоже выгодно, вы сами согласились». Китай — очень древняя цивилизация, склонная воспринимать все остальные народы как варваров. И взять у варваров чуть больше, чем они хотели бы отдать, — не проблема.

Этот пример показателен с точки зрения объяснения действий Китая в логике той же игры с нулевой суммой. Он играет сам на себя. Это довольно хорошо видно по китайским проектам развития инфраструктуры в развивающихся странах. Как правило, они выполняются за счет китайских кредитов компаниями из КНР, которые привозят туда китайских рабочих.

Растущий военный потенциал Пекина — и готовность его применить — делают ставки очень высокими. Противостояние США и Китая не создаст нового стабильного порядка: у него нет идеологического измерения, которое в эпоху холодной войны вынуждало западные элиты придерживаться каких-то моральных стандартов. Сегодня между Трампом и Си Цзиньпином, если говорить о реальных ценностях, нет принципиальной разницы.

Есть один теоретик, чьи модели внушают осторожный оптимизм. В конце 1980-х будущий Нобелевский лауреат Эрик Маскин в одной из своих работ предложил решение для классической «дилеммы заключенного». Стандартная версия — статическая: два игрока, взаимное недоверие которых ведет к устойчивому плохому равновесию с худшими исходами для обоих. Маскин со своим соавтором Дрю Фуденбергом рассмотрел динамику: что происходит, когда таких игроков и таких взаимодействий — бесконечно много и игроки учатся на собственном опыте?

Результат: в динамике происходит селекция. Добросовестные игроки, готовые пойти на риск и доверять незнакомому контрагенту при первом взаимодействии, могут на старте нести потери от оппортунизма. Но тогда они исключают не оправдавших доверие партнеров из дальнейших контактов. В итоге формируется кластер, внутри которого взаимодействие происходит с меньшими издержками. 

В долгосрочной перспективе такие добросовестные игроки выигрывают у тех, кто делает ставку на игру с нулевой суммой. Вопрос в том, сможет ли кто-то в сегодняшнем мире в качестве альтернативы «войне всех против всех» предложить новую модель сотрудничества, создающую условия для развития мировой экономики и решения глобальных проблем?

Интересно, что сейчас в разговорах с людьми в России я раз за разом слышу одно и то же: при всех попытках переориентироваться на Китай, при всей риторике про «разворот на Восток» именно Европа остается привлекательной. Стиль жизни, ценности, ощущение, что там не хотят воевать. Это не ностальгия. Это сигнал о том, что европейская модель несет в себе нечто, чего нет у Китая и у нынешних США.

На мой взгляд, именно Евросоюз, который исходно возник из сотрудничества между Францией и Германией, воевавших друг с другом в течение столетий, теоретически мог бы предложить новую модель взаимодействия. Гигантские потери этих стран в двух мировых войнах ХХ века привели их лидеров и национальные элиты к осознанию того, что договариваться дешевле, чем воевать.

Проблема в том, что при всех очевидных успехах Евросоюза во второй половине ХХ века сейчас Европа сама переживает кризис: расширилась быстрее, чем успела интегрироваться политически, живет под американским военным зонтиком, который внезапно оказался ненадежным. Выступление вице-президента США Джей Ди Вэнса в Мюнхене в начале 2025 года стало для европейских элит настоящим шоком. Но, возможно, именно этот шок и был нужен. За последний год движение к реальной консолидации — и военной, и политической — всё-таки началось.

Не берусь предсказывать вероятности. Но логика — и теория Маскина, и опыт послевоенной Европы — говорит об одном: кооперирующийся кластер в долгосрочной перспективе эффективнее, чем война всех против всех. Вопрос только в том, хватит ли у нас времени, чтобы этот кластер успел сформироваться до того, как обломки старого порядка накроют всех.