В этом месяце в ведение ФСБ официально вернулись СИЗО, которые она и так неофициально контролировала. Одновременно выяснилось, что внесудебное лишение свободы осуществляется по указу Путина. Ранее силовики поставили на поток внесудебные обыски, которые теперь происходят под видом осмотра помещения в рамках «доследственных проверок». Но почему, имея безграничные возможности действовать вопреки закону, силовые структуры все-таки тщательно и скрупулезно разрабатывают юридические обоснования для своих решений? Как показывает практика, наличие неправового закона, легализующего репрессивные практики, серьезно упрощает работу системе, позволяя ей без лишних издержек и хаоса перевести масштаб репрессий на новый уровень.
Политически мотивированные уголовные дела, огромные сроки «ни за что», пытки, похищения, внесудебные казни — кажется, что силовики в России могут творить что угодно без оглядки на какой бы то ни было закон. Но на самом деле почти каждое их действие подкреплено бумажкой, в которой всё обосновано на юридическом уровне. Адвокаты и правозащитники свидетельствуют: с каждым годом уголовные дела становятся всё толще. Чем больше произвола, тем больше силовики тратят бумаг на его обоснование.
Силовой аппарат — это система. Если любому силовику дать волю творить что угодно, система перестанет быть управляемой и просто распадется на удельные княжества. Поэтому от силовиков, с одной стороны, требуется «давить» и «мочить», а с другой — всё это вписывать в рамки существующего закона или делать это так, чтобы невозможно было доказать нарушение.
Эта логика особенно заметна на уровне повседневной работы силовиков. Даже там, где решение по конкретному человеку уже принято на неофициальном уровне, система всё равно выстраивает формальную правовую конструкцию.
Один из самых показательных инструментов — так называемые «карусельные аресты». Казалось бы, всемогущие силовики могут сразу задержать человека по уголовному делу, но вместо этого его неделями или месяцами держат под административными арестами по формальным поводам вроде «мелкого хулиганства» или «неповиновения». За это время силовики изучают его технику, допрашивают, оказывают давление и собирают ту самую «доказательную базу», которая формально будет выглядеть безупречно. Административный арест здесь превращается в удобный способ лишить человека свободы и выиграть время для подготовки уголовного дела.
Административный арест превращается в удобный способ лишить человека свободы и выиграть время для подготовки уголовного дела
Похожую функцию выполняют и доследственные проверки. Формально — это этап до возбуждения уголовного дела, на котором нельзя проводить полноценные следственные действия. На практике же он используется как обходная схема: под видом «осмотра помещения» силовики заходят в квартиры, изымают технику, получают доступ к перепискам и фактически проводят обыск без тех процессуальных гарантий, которые предусмотрены законом. Человек при этом не имеет статуса, не получает доступа к адвокату и не может полноценно защищаться. Но вся процедура оформляется как законная.
Наконец, уже в самом уголовном деле создается развернутая доказательная конструкция. Десятки страниц переписок, экспертизы, показания свидетелей, в том числе тайных, — всё это собирается так, чтобы формально подтвердить уже выдвинутое обвинение. Даже если доказательства получены под давлением или в ходе сомнительных процедур, они закрепляются в документах и превращаются в часть «установленной» версии событий, к которой затем апеллируют следствие и суд.
То же самое происходит и в системе ФСИН. Каждая посадка в ШИЗО подкрепляется рапортами сотрудников, показаниями очевидцев, справками от воспитателей и психологов, медицинским заключением и, наконец, решением дисциплинарной комиссии.
Надзорные органы и суды играют в ту же самую игру. Прокуроры проводят проверки, запрашивают горы документации, получают ее и делают закономерный вывод: всё «законно и обоснованно». Потому что по бумагам действительно всё законно и обоснованно.
При этом если следователь, например, где-то накосячил, прокуратура не утвердит обвинительное заключение, а вернет его «для устранения нарушений». Следователь, конечно, поправит документацию, и дело в итоге уйдет в суд. Однако всё это касается лишь формальной стороны дела.
Пытки и давление пока не укладываются в рамки закона. Но и тут на системном уровне созданы удобные лакуны для произвола силовиков, а сами пытки, как правило, совершаются по определенным правилам. Чаще всего пытают при задержании, в серой зоне — во время обыска или доставки на допрос к следователю. В большинстве случаев силовики действуют так, чтобы не оставлять следов — доказательств истязаний. Именно поэтому в России так распространены пытки током. Если же следы все-таки остались и силовикам надо как-то объяснять применение насилия, тогда почти всегда появляется официальная версия о применении силы со стороны задержанного: сопротивлялся, пытался напасть или сбежать.
Для чего весь этот спектакль? Власти важно, чтобы система была предсказуемой, управляемой и работала по ее правилам. А правила здесь — это формальное соблюдение законов. Всё должно быть прикрыто бумажками или сделано так, чтобы невозможно было доказать обратное.
Власти важно, чтобы система была предсказуемой, управляемой и работала по ее правилам
Задача этой системы, с одной стороны, сделать репрессии системными, а с другой — защитить силовиков друг от друга, ведь закон может работать и против них. Силовики регулярно становятся фигурантами уголовных дел о превышении должностных полномочий, в том числе с применением пыток. Такая участь постигает тех, кто не соблюдает правила: не создает достаточно «правовых» обоснований произвола или оставляет улики. Наказывают не тех, кто пытает, а тех, кто не смог это скрыть или прикрыть документами.
Как бы странно это ни звучало, Россия продолжает во многом формально оставаться правовым государством. По моему опыту, отмены приговоров, снижение сроков, успешное обжалование действий администрации колоний и признание нарушений условий содержания чаще всего происходят не из-за фактических обстоятельств, а по формальным нарушениям — когда силовики или суды сами допустили ошибки в документах или не сумели скрыть такие неопровержимые доказательства пыток, как видео.
Та же логика работает и на законотворческом уровне, а также при разработке различных приказов и инструкций. Если на низовом уровне подгоняют дело под закон, то наверху закон приспосабливают под уже сложившуюся практику.
Именно это произошло и в случае с передачей СИЗО ФСБ. «Лефортово», «Шпалерка» и другие уже бывшие СИЗО ФСИН центрального подчинения и так де-факто находились под контролем ФСБ. Но порой адвокаты начинали жаловаться в суды на недопуск к подзащитным или незаконные досмотры. Это создавало неприятности, поскольку закон здесь был не на стороне СИЗО. В случае же официального подчинения СИЗО ФСБ всегда можно выпустить ведомственный приказ или инструкцию, благодаря которым можно будет намного проще обосновывать любой беспредел.
То же самое касается регулярных поправок о расширении полномочий ФСБ, МВД и Росгвардии. Как правило, силовики и так имеют эти полномочия. Но проблемы возникают, когда репрессий становится больше и правозащитники начинают массово обжаловать подобные действия силовиков. Тогда закон быстро меняют, чтобы суды не били по рукам верным государевым слугам. Это проще для большой системы, чем дать какое-нибудь негласное указание судьям по всей стране.
Если взглянуть на сложившуюся картину в целом, становится очевидно: речь идет не о противоречии между законом и произволом, а об их совместной работе. На уровне конкретного дела силовики подгоняют насилие под закон: оформляют протоколы, собирают «доказательства», создают юридическую конструкцию там, где решение уже принято. На уровне государства происходит обратное: закон подгоняют под насилие, расширяя полномочия, закрепляя практики и закрывая бреши, через которые в систему может вмешаться право.
Закон подгоняют под насилие, закрывая бреши, через которые в систему может вмешаться право
В результате возникает не хаос и не «беспредел», а вполне упорядоченная система, в которой формальная законность не ограничивает репрессии, а делает их возможными в таком масштабе. Именно поэтому в России можно одновременно наблюдать как вопиюще сфабрикованные дела и огромные объемы «доказательств», так и судебные решения, которые с формальной точки зрения зачастую выглядят безупречно.
Закон в России — это инструмент, с помощью которого насилие оформляется, защищается и воспроизводится. Сила без оформления — это разовый произвол, который зависит от конкретного исполнителя и легко выходит из-под контроля. Сила, упакованная в процедуру, превращается в систему, которой проще масштабироваться и оставаться управляемой. Именно такую систему мы сегодня и наблюдаем.
