Налоги, дорогой кредит и нехватка кадров: почему частный бизнес в России массово закрывается

Картина, которую рисуют предприниматели, совпадает со статистикой. В России сокращается количество новых компаний — в первом квартале 2026 года их на 26,8% меньше, чем за год до этого. Растет доля малых и средних предприятий (МСП), но в основном из-за регистрации индивидуальных предпринимателей (ИП): они составляют 68% от всего МСП (год назад было 66%). Каждый пятый предприниматель оценивает свои шансы на продолжение работы в 30% и ниже. По оценке зампредседателя Общественного совета при ФНС Сергея Борисова, в «обозримом будущем» свой бизнес закроют около трети МСП.

Задержки оплаты за товары и услуги — хроническая болезнь российского бизнеса, которая теперь прогрессирует. Весной неплатежи от заказчиков и покупателей впервые превысили 8 трлн рублей, что говорит об общем ухудшении финансового состояния компаний. 

Война доводит эту картину до абсурда. Казалось бы, установщики окон должны процветать хотя бы в приграничье, где взрывной волной регулярно выбивает стекла. На деле же всё иначе. 

«Да, логика такая есть. Но на практике многие уже не берутся за такие работы, потому что не платят», — объясняет The Insider белгородский специалист по установке окон. По его словам, государство теоретически компенсирует ущерб жильцам, на практике же деньги зависают: «Приходят новички, энтузиасты, думают, что сейчас на этом заработают. Но их ненадолго хватает — сталкиваются с тем, что деньги не выплачиваются, и они уходят».

Показательна судьба «ТрансЮжСтроя» (ТЮС) — крупнейшей строительной компании Белгородской области, аффилированной с региональными властями. Такие структуры традиционно выигрывают от госконтрактов. Но связанный с правительством региона предприниматель, пожелавший остаться анонимным, считает иначе: «ТЮС многим моим не платит, ссылаясь на то, что ему самому не платят».

 «С государством очень тяжело и опасно работать, — добавляет бизнесмен. — Пример разборок по линиям фортификации это подтверждает». Он имеет в виду обвинение в мошенничестве при строительстве линии обороны, предъявленное бывшему первому заместителю директора Росгвардии Виктору Стригунову и бывшему заместителю губернатора Белгородской области Рустэму Зайнуллину. Суд взыскал с них почти миллиард рублей.

Нехватка кадров — проблема, на которую жаловались крупные предприятия и до полномасштабной войны. В последние годы она усугубилась из-за оттока специалистов за рубеж, ухода людей на фронт, ужесточения миграционного законодательства и естественного демографического провала. Стагнирующая экономика немного снизила остроту ситуации — предприятия, которые не могут инвестировать в развитие и расширение, в сотрудниках не нуждаются. Но для тех, кто еще работает, проблема остается.

В строительстве дефицит кадров особенно острый. Роман из Белгорода говорит, что раньше 40–50% хороших специалистов в области были из Украины. В целом же, за четыре года из Белгородской области уехало больше 80 тысяч трудоспособных специалистов.

Владелец крупного промышленного предприятия в регионе называет состояние своего бизнеса «катастрофическим»: «Весь 2025 год был годом тревожных ожиданий и выживания. Прогнозы на 2026-й печальные. До 2022 года была белая полоса. В целом, это пике Дринкинса — каждый год хуже предыдущего». Те, кто пытается удержать команду, платят людям себе в убыток. «Но это не помогает. Сотрудники всё равно уходят, бизнесы всё равно закрываются».

«Строительство схлопнулось, логистика просела, аренда недвижимости упала. Первыми закрываются компании, связанные с крупными инвестициями. Последними — магазины с алкоголем», — описывает ситуацию владелец промпредприятия. Если считать не в раздутых инфляцией рублях, а в физических показателях — сколько построено, перевезено, сдано в аренду — падение по отраслям он оценивает в 30–40%, а в некоторых до 50–60%.

Высокая ставка Центробанка и, как следствие, высокие ставки по кредитам в коммерческих банках — общероссийская проблема. Но в сельском хозяйстве она бьет особенно точно: техника нужна постоянно, стоит дорого, без нее работать невозможно. Кредиты под 25–30% берут только в случае острой необходимости: при рентабельности мелкого хозяйства в 10% отдавать нужно втрое больше, чем зарабатываешь. Рентабельность сельхозсектора в среднем по России упала с 23% до войны до 15% в 2025 году. 

2025 год оказался беспрецедентным: отрасль произвела продукции на 10,63 трлн рублей — и понесла рекордные убытки более чем на 100 млрд рублей. Себестоимость выросла быстрее выручки: подорожали удобрения, запчасти, топливо и кредиты, а закупочные цены на зерно остались низкими. Ежегодно с рынка уходят около 6–7 тысяч фермерских хозяйств. Эксперты прогнозируют, что в течение двух-трех лет их число сократится еще на 20–30%.

В самом начале войны на поле Дениса (имя изменено), фермера из Воронежской области, сгорел чужой опрыскиватель — большая машина с длинными штангами. Ее подбили, приняв за военную технику. «Хозяева купили ее в кредит, ездили по регионам — Воронеж, Липецк — и жили с этих заработков. Приехали ко мне поработать — и им его разбили. Как они живут сейчас, я не знаю». Купить новую технику теперь проблема: импортная подорожала из-за санкций, кредит на отечественную — неподъемный из-за ставки.

В январе Денис вернулся из Таиланда, куда ездил на новогодние праздники, и обратил внимание на скачок цен: «За время каникул всё заметно подорожало. Если раньше я особенно не смотрел, сколько что стоит в магазине, то теперь стал сравнивать».

На это же жалуется и строитель Роман: «Производитель блоков „Аэробел“ поднял цены, бетон и кирпич подорожали». Рынок частных домов (индивидуального жилищного строительства, ИЖС) за четыре года войны в его области «потух». Один из главных моторов рынка — Белгородская ипотечная корпорация — выдохся: сократили штат, переехали в более скромный офис, занимаются теперь в основном судебными разбирательствами с недобросовестными застройщиками. «Стоимость участков сравнялась с рыночной — смысла в программе больше нет», — добавляет Роман еще одну причину.

В таких условиях многим выгоднее пристроить активы и сменить деятельность. Фермер Денис шесть лет выращивал подсолнечник, ячмень и пшеницу. К этой весне сдал землю в аренду на три года крупному агрохолдингу: «По итогам 2025 года я просто ничего не заработал». Своей техники у него не было — брал в аренду, но из-за подорожавших запчастей и всего остального она стала нерентабельной. Три из четырех соседних хозяйств сделали то же самое. Освободившуюся землю забирает Продимпекс» и ему подобные крупные структуры.

Денис считает, что ему повезло с арендой: раньше гектар уходил за 8 тысяч рублей, ему удалось сдать за 14 тысяч. Те, кто подписал договоры раньше, сидят на старых условиях — без привязки к инфляции. Отсюда новая народная практика: в договоры аренды стали вписывать «индексацию по ценам в „Пятёрочке“». «Берут любые три товара — яйца, молоко и что-нибудь еще, фиксируют цены. Выросло молоко — поднялась стоимость аренды. Так люди страхуются», — объясняет Денис. Росстату в этой схеме места нет: официальной инфляции не доверяют.

«Кажется, что всё закончится какой-то полной разрухой. Иногда думаешь: пусть этот крах случится быстрее, чтобы начать всё заново. Так жить — это постоянный стресс, и никакого намека на улучшение нет», — резюмирует Денис.

Рост цен убивает даже те отрасли, где смерть, казалось бы, гарантирует спрос. Среди предпринимателей ходит грустная мантра: деньги сейчас есть только у ритуальщиков. На первый взгляд — правда. Топ-5 крупнейших похоронных компаний по итогам 2024 года заработали почти 15 млрд рублей выручки — на 24% больше, чем годом ранее. 

Однако если смотреть на рынок в целом, то рост замедляется два года подряд: в 2025-м выручка выросла лишь на 3,3% — вдвое хуже показателя 2024 года и ниже инфляции. Причина та же, что и везде: рост цен съедает реальный спрос. Всё больше семей выбирают минимальный набор услуг и государственную субсидию. Номинальный же рост выручки обеспечен стоимостью товаров и услуг: гроб за время войны подорожал на 90%, рытье могилы — на 56%.

Налоговая реформа создала для малого бизнеса ловушку: как только оборот превышает 15 млн рублей, включается НДС — и маржа, и без того небольшая, обнуляется. С 2026 года ужесточились условия патентной системы: раньше этот режим был доступен при доходе до 60 млн рублей в год, теперь — только до 20 млн. Выход предприниматели нашли сами: дробиться. Заводить ИП на родственника, открывать второй расчетный счет, просить клиентов переводить деньги напрямую — то есть уходить «в тень». 

По данным Федеральной налоговой службы (ФНС), в 2025 году количество созданных в России компаний снизилось на 20%. Исследование Фонда  «Общественное мнение» и НИУ ВШЭ «Лонгитюд малого бизнеса» показало: почти треть малого бизнеса думает о закрытии или продаже, ожидания предпринимателей на первый квартал 2026 года оказались худшими за всё время наблюдений, 52% уверены, что положение их бизнеса ухудшится. 75% компаний МСП, по данным Центра стратегических разработок, не имеют прибыли для развития.

Александр (имя изменено), владелец шиномонтажки в одном из регионов Центрального федерального округа, ломает голову над тем, как не попасть под новый закон. Маржинальность его бизнеса — 15–20%. Если оборот перевалит за порог, «тогда просто конец». «Мне вообще интересно, чего государство хочет этим добиться. Потому что оно всё равно не будет получать больше денег — люди начнут скрывать свои белые доходы,  — рассуждает он. — Никто не растет. Все пытаются костьми лечь, чтобы не попасть под новый закон об НДС».

При этом дорогой кредит давит на него так же, как и на всех остальных. При рентабельности в 20% кредиты под 25–30% годовых означают: отдавать нужно больше, чем зарабатываешь. Инвестировать в развитие бессмысленно — выгоднее положить деньги в банк. Именно так малый бизнес и замирает: не закрывается резко, а перестает расти, сжимается, дробится.

Вдобавок Александр смотрит на отрасль через своих поставщиков. Они связаны с крупными шинными заводами, которые закладывают бюджеты под будущий спрос. Картина безрадостная: «В прошлом году — минус 20% производства, в этом году — минус 10%». Заводы сворачивают мощности, потому что везде фиксируется падение.

Есть одна отрасль, где война, санкции и государственная политика дают совсем другой эффект: западный софт заменяется российским, блокировки и цензура ломают привычные сервисы, а каждое новое ограничение Роскомнадзора порождает спрос на обходные решения.

IT-сектор зарабатывает одновременно на всем — на импортозамещении, на починке того, что государство само же и сломало, на создании новых инструментов взамен запрещенных и для обхода запретов. За пять лет российский IT-рынок удвоился и по итогам 2025 года составил 4 трлн рублей. Рынок кибербезопасности расширился почти вдвое — со 193 млрд рублей в 2022 году до 374 млрд в 2025-м. Число новых бизнесов в IT-сфере даже с начала 2025 года выросло на 17%.

Механизм роста — государственный хаос: каждая блокировка, каждый принудительный переход с западного ПО на отечественное, каждое новое требование Роскомнадзора — это чья-то выручка. В июле 2025 года было зафиксировано 2099 интернет-отключений за один месяц — больше, чем суммарно во всем мире за весь 2024 год. В феврале 2026-го Роскомнадзор начал замедлять Telegram по всей стране, к марту мессенджер у многих перестал работать без VPN. По данным «Ростелекома», в марте 2026 года сотовая связь сбоила или пропадала совсем в 90% регионов. В Москве вырос спрос на бумажные карты, пейджеры и стационарные телефоны.

«Государство сейчас чудит со всей этой цифрой. И из-за этого мы постоянно что-то чиним. У меня все клиенты всё время что-то апдейтят, что-то переинтегрируют, что-то надо включить, что выключилось и не включается», — описывает ситуацию коммерческий директор петербургской IT-компании, занимающейся заказной разработкой и оптимизацией складской логистики.

Когда «прижали» Telegram, его компания стала зарабатывать на создании ботов в MAX. Когда изменились налоговые правила, он за два месяца переделал всю контрактную базу, чтобы выйти на льготный режим для IT-компаний. «Можно было сидеть и говорить, что Путин или Минцифры, или Роскомнадзор виноваты. А можно было не ныть», — бодрится бизнесмен.

Но даже у него в голосе слышится растерянность, когда разговор заходит о белых списках — перечнях сайтов, доступных при полном отключении мобильного интернета. «Я пока даже не понял, что это за механизм. Мне порой кажется, что там, в Госдуме, какие-то шпионы украинские. В этом плане — да, тревожные перспективы. Я, например, не вижу, чтобы кто-то на государственном уровне реально предлагал какие-то адекватные варианты». Но он тут же берет себя в руки: «А с точки зрения бизнеса — что? Первый раз, что ли? Берешь лопату побольше — кидаешь подальше. Вот и весь бизнес».

От обстрелов в глубине России страдает в первую очередь крупный бизнес: порты, нефтепереработчики, предприятия ВПК. Задержки рейсов из-за опасности дронов — проблемы не только авиакомпаний, но также и туроператоров, и гостиничного бизнеса. Но в приграничных регионах к общероссийским проблемам добавляется одна, которой нет больше нигде: работать опасно физически даже на нестратегических объектах. Роман (имя изменено) — владелец белгородской компании по строительству частных домов. На госконтракты по восстановлению жилья в Шебекине и других пострадавших районах он принципиально не идет: «Там обещают три-четыре цены, но опасно: завтра от твоих рабочих могут остаться одни горящие кроссовки. А еще есть риск стать крайним, так как там, где государственные деньги, — сразу откаты, ФСБ и проблемы».

По данным городских властей, из 22 строительных площадок многоэтажного жилья в Белгороде половина фактически заморожена — на активных объектах за три года освоено лишь 9% от возможного потенциала. Инвестиции в экономику региона в 2025 году рухнули на 14,6%, в основной капитал — на 17,7%.

Те немногие, кто всё же зарабатывает, действуют иначе: берут участок, возводят простую одноэтажную коробку, вешают объявление на «Авито». Люди, получившие от Минстроя сертификаты на компенсацию утраченного жилья, покупают и такое. Рынок буквально держится на разрушениях.

На вопрос, есть ли в России бизнес, который выиграл от войны, предпринимательское сообщество отвечает уклончиво, но однотипно. 

«В Белгородской области таких нет. И не появится. Всё это досужие домыслы», — говорит владелец промпроизводства. По его словам, никаких «приближенных к кормушке» компаний нет, «есть, скорее, ряд несчастных, нагруженных активами людей, которые рады были бы свалить, да не получается».

«Выигрывают те, кто сидит в зале на заседаниях РСПП, — говорит один из бизнесменов, попросивший не называть его имени. — роснефтевские, газпромовские, Керимовы и все прочие. Все, кто „скинулись на папины именины“. Плюс банки. Еще те, кто работает на подрядах Министерства обороны. Других вы и не найдете».

Правда, необходимость скидываться не вызывает восторга даже у крупных. Председатель правления ВТБ Андрей Костин заявил, что «ни правительство, ни Центральный банк не поддерживают» идею введения налога на сверхприбыль банков — так что им, считает Костин, удастся отбиться.

«Россия управляется крупными государственными корпорациями. А задача малого бизнеса — не зарабатывать, а обеспечивать занятость. Если они что-то зарабатывают — это их личный подвиг», — резюмирует российский бизнесмен.