Итоги ПМЭФ-2026. Сергей Алексашенко — о выступлении Путина, топливном кризисе в Крыму и пенсионных накоплениях

Екатерина Мереминская: Всем привет. Вы на канале The Insider Live, и это передача «Пушки или масло», где мы обсуждаем экономические новости недели. Эту передачу, как и все предыдущие, для вас подготовил экономист и эксперт NEST Center Сергей Алексашенко.

Сергей Алексашенко: И вместе со мной Екатерина Мереминская, экономический редактор проекта The Insider. Катя, добрый день.

Екатерина Мереминская:  Сергей, здравствуйте. Чем вам запомнился Петербургский милитаристско-экономический форум?

Выступление Путина на форуме: «Товарищи солдаты и матросы, товарищи старшины и мичманы, товарищи офицеры, адмиралы и генералы. Вся страна смотрит на вас. Вся страна гордится вами и надеется на вас. Работайте, братья!»

Сергей Алексашенко: Я бы вспомнил фразу Остапа Бендера из «12 стульев»: «Скучно, девушки». Вот этим мне форум и запомнился. Ну, можно, конечно, считать, что налет дронов ВСУ на Санкт-Петербург был такой развлекухой. Но это же не в программе форума, это внешнее событие.  Наверное, этим запомнится. Но совершенно точно к содержанию форума, к тому, для чего он собирался, это вряд ли имеет какое-то отношение. Сами по себе дискуссии были достаточно скучными, хотя повестка дня была широкая, панельных дискуссий огромное количество, гостей еще больше, но ничего содержательно нового мы не услышали. Министры-экономисты излучали оптимизм. Не экзальтированный оптимизм, но все говорили, что ситуация улучшается: «Да, конечно, она была плохой в начале года, кое-что совсем плохо вроде инвестиций, но в принципе, уже лучше. В марте было неплохо, в апреле уже лучше, а в мае будет совсем хорошо. А дальше уже планы правительства мы будем выполнять на общее счастье». Эльвира Набиуллина, председатель Центрального банка, не приехала на форум. И, собственно говоря, весь тот риторический запал, который мог бы на форуме вылиться в экономическую часть, — что во всем виновата Набиуллина, во всем виновата ключевая ставка и «доколе?» — некому было все это предъявить. А раз некому предъявить, чего об этом говорить? У Владимира Путина было удивительно скучное выступление. Опять про врагов.

Екатерина Мереминская:  Сергей, мы так слона не продадим. Я хочу сказать, что наши зрители уже сейчас прям выключили и убежали. Зрители, пожалуйста, не убегайте. На самом деле было много интересного. Был там «капкан Заботкина», было выступление Алексея Мордашова с неожиданным предложением копить в рублях, а не в валюте, например. И вообще мы про все поговорим, поэтому, Сергей, пожалуйста, не пугайте так наших зрителей.

Но я согласна с вами в том, что было очень много неэкономических тем. Поэтому я так его и назвала — это больше был милитаристский форум. Я хотела бы попросить вас начать с того, чтобы обсудить последнее выступление Путина. Песков сказал, что Путин отреагирует на открытое письмо Владимира Зеленского. Услышали ли вы там что-то новое? И вообще, как вы считаете, какое это настроение создает дальше в переговорном процессе?

Сергей Алексашенко: Катя, вы как-то резко меняете тему. Это не имеет никакого отношения к экономике — ну, косвенно война влияет на экономику. Я бы сказал так: любой экспромт хорош, когда он подготовлен. Не знаю, готовился ли Владимир Зеленский к этому экспромту, но, судя по тексту письма, не очень хорошо. Или он надеялся, что эта реприза стендап-комика окажет воздействие если не на Путина, то на Пескова, если не Пескова, то на российскую общественность, а если не на российскую общественность, то на Трампа. Честно говоря, когда я прочитал текст этого письма, мне стало грустно. Можно сделать предложение, от которого невозможно отказаться. Зеленский сделал предложение, отказ от которого был стопроцентно гарантирован. Письмо было составлено не скажу что в хамской манере, но в атакующей манере: «Ты старик, непонятно, ты уже в этом мире или не в этом. А у нас есть дальнобойные дроны, мы и Питер замочили, и вообще дальше будем мочить. И если ты сейчас немедленно войну не прекратишь, то тебе хуже будет». Вот как вы считаете, что должен был Путин на это ответить? Поднять лапки и сказать: «Владимир Зеленский, ты меня так испугал. Ты такой страшный, такой ужасный»?

У Путина было время подготовиться. Он в свойственной ему манере парировал все нападки Зеленского и сказал то, что он говорил раньше, что за пределы его мировоззрения и риторики не выходит: «Какой смысл встречаться, если мы ни о чем не договорились? Просто встретиться под камеры? И что? Вот у нас есть, условно говоря, 128 вопросов, по которым хотелось бы договориться. Мы не договорились ни по одному. И чего ради приезжать? Я уже один раз с тобой встречался в декабре 2019 года, когда вроде бы обо всем договорились, когда вроде бы уже соглашение было парафировано нашими уполномоченными лицами, и в последний момент ты заявил, что подписывать его не будешь. Я уже один раз это с тобой проделал. А приезжать, когда вообще ни о чем не договорились, я не вижу никакого смысла». Поэтому ответ Путина был абсолютно ожидаемым. Было бы странно услышать что-то другое. Поэтому я бы сказал, что с точки зрения логики переговорного процесса письмо Зеленского сыграло ровно обратную роль. Если Зеленский хотел ускорить переговорный процесс, то, я думаю, он его затормозил.

Екатерина Мереминская: А если он хотел просто показать свою позицию и показать, почему продолжаются удары по России и по Петербургу в том числе?

Сергей Алексашенко: А он ее не показал. Мы что, не знали, что Украина защищается? Знали. Почему Украина бьет по российской территории? Потому что она защищается. Лучшая защита — это нападение. Нападай туда, где соперник тебя не ожидает. Почему Украина атакует Россию, российские объекты и российскую территорию, достаточно очевидно и понятно. Почему атаковали Питер, тоже понятно: потому что там собрался форум, и вот демонстрационный удар по нефтехранилищам, чтобы дымило, горело и чтобы все видели.

Письмо Зеленского и ответ Путина приближают завершение войны или остановку военных действий? Нет, не приближают, к сожалению. Поэтому я считаю, что это письмо Зеленского — плохо подготовленный экспромт.

Екатерина Мереминская: Также военной тематики касались вопросы, которые были заданы Силуанову, министру финансов. Продолжая наш прошлый разговор о том, что госкомпании и крупные компании могут теперь закупать средства для защиты от дронов. Силуанов уточнил, что делать они это должны на собственные деньги. Он сказал, что у них деньги есть, потому что в основном это НПЗ, нефтянка, и они получают сейчас премию с дорогой цены на нефть. И поэтому никакого специального правительственного фонда создано не будет. Можете это прокомментировать?

Сергей Алексашенко: Вместо меня это прокомментировал вице-премьер Александр Новак, который на прошедшей неделе сказал, что он будет предлагать правительству, читай Владимиру Путину, увеличить цену бензина на полтора рубля, с тем чтобы у нефтяников появились деньги на закупку вооружений. Никакие комментарии с моей стороны не нужны. Мы видим, что есть позиция Силуанова, который вполне понятно говорит: «Ребята, нефтяники, мы вам только в мае 380 миллиардов рублей без малого вернули. Побойтесь бога, из них 8 миллиардов могли бы потратить на закупку пулеметов, а заодно бы поддержали концерн „Калашников“, или кто там еще производит эти пулеметы, чтобы биться с дронами».

Мы понимаем, что Новак в этой части является лоббистом нефтяных компаний, в том числе Сечина. Ну, не Сечину же это озвучивать, правда? У нас есть вице-премьер, который отвечает за промышленность и за интересы нефтеперерабатывающих заводов. И он сказал: «А вот наше консолидированное мнение таково, что деньгами на закупку пулеметов или средств борьбы с дронами должны сброситься российские граждане, все те, кто покупает наш бензин. Ну, потому что мы же защищаем их интересы. Мы же бензин не для себя производим. Нам вообще бензин нафиг не нужен. Мы можем всю сырую нефть гнать на экспорт, и от этого денег будет больше у всех — и у бюджета больше, и у нас. Раз вам нужны пулеметы, раз вы хотите, чтобы мы защищали небо от дронов, то сбросьтесь, граждане».

Дальше будем наблюдать — Сечин или Силуанов. Позиция Силуанова прагматичная и понятная. Хотел сказать, что он из бюджета денег не даст. Ну, собственно, от него никто и не просит. Сечин намекнул, что он знает, где деньги взять, — у граждан.

Екатерина Мереминская: Мы сейчас вернемся к форуму, но не могу не спросить, раз уж вы сказали слово «бензин». На этой неделе в аннексированном Крыму перестали продавать бензин за наличные. Там какая-то система по талонам. Я так понимаю, что талоны тоже есть не всегда. Что происходит с бензином в Крыму? И как в нефтедобывающей стране случается такой острый дефицит бензина?

Сергей Алексашенко: Бензин продают в Крыму и за наличные, и по банковским картам. Просто бензина нет. Чтобы купить бензин, вам нужны и деньги, и талоны. Или сначала вы должны купить талон, а потом с этим талоном получить бензин. Вы все равно за него платите. Сказать, что за деньги нельзя купить бензин, нельзя — только за деньги его и можно купить. Я бы не стал обобщать тему дефицита бензина в Крыму и говорить, что это проблема всей страны. В Крыму никогда не было нефтеперерабатывающего завода, и, соответственно, весь бензин в Крыму ввозной. Его нужно завезти с материковой части Российской Федерации. После аннексии Крыма бензин завозился через Крымский мост, где была автомобильная дорога. В какой-то момент появилась железная дорога, и все работало хорошо. Но когда началось вторжение российской армии в Украину, то достаточно быстро стало понятно, что Крымский мост — это ненадежное сооружение. Оно стационарное, оно крупное, оно большое. И украинские беспилотные морские дроны очень удачно по нему могут попадать. Плюс там был взрыв, связанный с взрывчаткой в грузовиках. Стало понятно, что рассчитывать на Крымский мост нельзя. И не только на бензин, но и на перевозку военнослужащих, боеприпасов и так далее. Представляете, едет состав с боеприпасами — и тут его грохнут. Там не то что Крымский мост, а вообще пробьет до Антарктиды. 

Альтернатива Крымскому мосту — это сухопутный мост в Крым, автомобильная и железная дороги, которые построены вдоль Азовского моря через Мелитополь и Бердянск. Эти дороги достаточно хорошо работали с точки зрения снабжения Крыма и снабжения российских военных — ровно до тех пор, пока у Украины не появились дроны, которые могут летать на большие расстояния. Сухопутный мост в Крым на расстоянии примерно 100 километров от линии соприкосновения. Чтобы долететь до этой трассы, дронам нужно пролететь больше 100 километров и еще запас есть. Эти дроны более современные, они появились недавно. И тут же стало понятно, что снабжение Крыма бензовозами по этой трассе или железной дорогой является уязвимым с точки зрения логистики. Достаточно попасть по бензовозам, и у вас бензина нет. Достаточно остановить движение по железной дороге, и у вас бензина нет. Собственно говоря, так и случилось. Дронов Украина производит много с точки зрения перелома ситуации на фронте. Может быть, когда-то это сыграет свою роль, потому что сухопутный мост — это в том числе и снабжение российской военной группировки, которая находится в Херсонской и Запорожской областях, в оккупированной части.

Пока первым эффектом стало то, что в Крыму закончился бензин. Его в хранилищах очень мало, а подвозить не успевают. Это никак не связано с ударами украинских войск по российским нефтеперерабатывающим заводам. Это абсолютно другая проблема. Известно, что в каких-то российских регионах тоже время от времени бывают перебои с бензином, особенно в тех регионах, где находятся нефтеперерабатывающие заводы, по которым попадают украинские дроны, но тотального дефицита бензина и тотальных проблем с бензином нет. Лучшим индикатором этого служит розничная цена во всех российских регионах, кроме Крыма, и она ведет себя достаточно спокойно.

Обычно, когда на рынке возникает дефицит, цена начинает расти. Причем дефицит не обязательно может быть связан с ударами ВСУ и с остановкой НПЗ. В период уборочной кампании, то есть в июле, августе и сентябре, растет сезонный спрос на бензин. Если открутить назад в историю, именно в этот момент цены на бензин начинают опережать инфляцию. И последний мой аргумент в сторону низкой эффективности ударов ВСУ с точки зрения снижения мощностей российских НПЗ — это статистика Минэнерго по экспорту российских нефтепродуктов до апреля. Никакого существенного снижения не было. Там есть колебания от месяца к месяцу, но они не настолько значительны. Самый ограниченный ресурс — это бензин. Его в России производится примерно 105–110% от внутреннего потребления. Ресурс на экспорт очень маленький. Если выбывают мощности по производству больше, чем 10% бензина, то нечего экспортировать. Ничего похожего не наблюдалось. Поэтому все эти картинки с очередями, с закрытыми бензоколонками — я их хорошо вижу, но могу посмотреть на ситуацию с высоты птичьего полета, и пока я не вижу серьезного эффекта с точки зрения состояния российского рынка бензина. Надо вспомнить, что биржевые цены на бензин, которые на «Санкт-Петербургской Товарной Бирже», они, если убрать сезонные колебания и смотреть начало июня этого года к началу июня прошлого года, то ничего удивительного там нет. Чуть-чуть выше темпы инфляции. Это означает, что никакого серьезного дефицита на рынке бензина в России не наблюдается.

Екатерина Мереминская: А вы поделитесь с нашими зрителями этими данными Минэнерго? Мы сможем это показать.

Сергей Алексашенко: Я картинку пришлю.

Екатерина Мереминская: Хорошо, спасибо. Интересно, как у нас не меняется экспорт, если у нас то откроют экспорт топлива, то закроют. Дизель уже прикрыли или мазут.

Сергей Алексашенко: Я не знаю. Источник моей информации — Министерство энергетики. И у них есть отдельная разбивка: отдельно бензин, отдельно дизель, отдельно мазут. Можно им не верить. Я все это дело сгладил и перевел в расчете на календарный день. В каком-то месяце 28 дней, в каком-то 31. Понятно, что само по себе колебание в три дня — это 10% разницы. Там есть колебания, но выясняется, что то ли гибкость российской логистической инфраструктуры достаточно высока, то ли закрылся какой-то порт на неделю, а потом следующие три недели он работает в повышенном режиме, и время от времени об этом появляются сообщения, когда пишут, что отгружено 110-115% от прошлого месяца. Можно верить этой статистике, можно не верить, но это не Росстат, а Министерство энергетики. Это абсолютно профессиональная информация, которая нужна для работы этого ведомства.

Екатерина Мереминская: Давайте вернемся на форум, к экономической части выступления Владимира Путина. Можно сказать, он преподнес подарок малому бизнесу, когда сказал, что не будет дальше понижаться порог перехода на НДС при упрощенной системе и порог оборота. Сейчас он 20 миллионов, а должен был быть 15 миллионов, а потом 10 миллионов. Дальше он сказал: «Давайте заморозим на 20 миллионах». Не сказал, на какое время, но попросил на как можно дольше. Я думаю, что правительство возьмет под козырек и мы можем ждать до пяти лет.

Насколько это хорошо? Насколько это действительно нужно бизнесу? Вроде бы про это говорил на форуме Александр Шохин в каком-то интервью: «Мы бы хотели, конечно, но наверняка наша просьба не будет одобрена». И на следующий день выходит Путин и говорит: дорогой бизнес, получи. Что это была за щедрость такая?

Сергей Алексашенко: У меня буквально за пару дней до выступления Путина была дискуссия с друзьями, с коллегами. Мы обсуждали, что Путин может сказать на форуме. Мой прогноз был, что ничего содержательно он не скажет и будет сильно хвалиться тем, что подписал закон о сроке давности по приватизационным сделкам, что пошел навстречу крупному бизнесу и вот эти десять лет установил. Как мы видим, Путин про это ничего не сказал. Своими достижениями не похвастался, зато преподнес такой неожиданный подарок малому бизнесу. Нужно понимать, что это касается малого бизнеса, то есть компаний с оборотами меньше 20 миллионов. Крупного и среднего бизнеса это никак не касается. Мне кажется, что логика состоит из двух частей. Первая: слишком много крика. Все кричат, все визжат. Каждый разговор на темы бизнеса в любой аудитории с любыми контрагентами сводится к тому, что «вы, сволочи, повысили налоги и этим губите бизнес». Надоело. Сколько можно говорить? Понимая, что в этом году двадцать, в следующем пятнадцать, потом десять, а тебе предстоит еще как минимум следующие два года. Не очень хочется и неприятно. И второе, я думаю, что все-таки была серьезная работа. Уже начинается июнь. Налоговая служба могла подвести итоги первых пяти месяцев, и я думаю, что их заключение было такое: визгу много, толку мало, как от свиньи шерсти. Да, есть какие-то выборки, но, судя по всему, снижение этого порога еще больше увеличит геморрой, сильно увеличит нагрузку, в том числе и технологическую с точки зрения обработки платежек. У налоговой службы есть очень хорошая, качественная система отслеживания этих платежей. Когда к вам вваливается несколько сотен тысяч дополнительных малых компаний, это может перегружать информационные мощности налоговой службы. И они сказали: «Слушайте, Владимир Владимирович, мы и так доберем. Мы докрутим, дожмем. Конечно, может быть, мы соберем там лишние 100 миллиардов рублей с этого дела, но потратим на это 150 миллиардов. Нам нужно расширить производственные мощности, поставить новые компьютеры. Нам Герман Оскарович обещает суперкомпьютеры и искусственный интеллект. Дайте нам лет пять, мы готовимся к этой теме и потом вместо 10 миллионов сразу на миллион».

Так что, я думаю, здесь две эти логики — слишком много крика и слишком мало денег — сыграли в пользу того, что хорошо быть щедрым за чужой счет. Путин же не за свой счет щедрый. Подумаешь, Силуанов, тебе жалко, что ты не получишь лишние 100 миллиардов рублей?

Екатерина Мереминская: Получается, что какая-то обратная связь до Путина и до правительства доходит. А как вы думаете, если бы бизнес также активно, как против налогов, протестовал против войны с Украиной, это бы помогло? И почему он тогда так не делает?

Сергей Алексашенко: В первую очередь у Путина, а во вторую очередь у правительства есть обратная связь. Это не является секретом, это правда. Для Путина, для Кремля и для Администрации президента регулярно проводятся социологические опросы, это хорошо известный факт. Это и есть обратная связь. Другое дело, что есть вопросы, по которым правительство готово уступать, особенно если это стоит дешево, а есть вопросы, по которым правительство уступать не готово. И совсем не обязательно, что это война, потому что война — это вообще не к бизнесу. «А вы кто такие, чтобы со мной про эту тему говорить? Вы что, враги народа? Вы что, забыли, что слово „война“ нельзя говорить, есть только СВО. Поэтому кто там против войны? Сейчас я вам покажу, где раки зимуют». Бизнесу страшно. Чего нарываться, когда знаешь последствия? Не секрет, что с тобой сделают, если ты будешь протестовать против войны. Но я могу привести другой пример — ситуацию восьмилетней давности, когда в 2018 году Путин объявил о повышении пенсионного возраста. Тогда был огромный общественный протест. Это бурлило по всей стране, были даже митинги, и все говорили, что это плохо. Тем не менее в логике правительства это было правильное решение, потому что там с повышением пенсионного возраста опоздали, надо было делать раньше. Другое дело, что надо было растянуть, объявить за пару лет и так далее. Короче говоря, идея правильная, а реализация плохая. Но они же не сделали ни малейшего шага назад, потому что вопрос был принципиальный. Вопрос шел уже на триллионы рублей, и он разносил федеральный бюджет со страшной силой. Промедление было смерти подобно.

Мы часто говорим, что Путин живет в мире иллюзий. В каких-то вещах он живет в мире иллюзий и питается неизвестно откуда взявшиеся фактами. Например, на этом форуме у него было два больших косяка. Первый — когда он сказал, что несколько лет назад доля нефтегазового комплекса в российском ВВП была то ли 43%, то ли 45%. Я тут же упал со стула, потому что такого не было никогда. Росстат больше 25% не рисовал. Откуда Путин взял эти 43% или 45%? Причем потом он говорил про бюджетные доходы. Это точно он не спутал с бюджетами. Откуда у него это в голове? Черт его знает. Может, он придумал это, может, ему кто-то насвистел. Как Мойша Карузо насвистел, так же и Путину свистели про это дело. Второе — когда ему задали вопрос очень хороший и очень точный, но, к сожалению, ведущая плохо подготовилась: «Не считаете ли вы, что отношения России и Китая — это колониальная зависимость?» И тут Путина понесло. Он сказал, что в доле экспорта машин и оборудования в российском экспорте в Китай — это больше, чем у Китая в Россию. Елки-палки! Откуда он это взял? У нас больше половины российского экспорта — это нефть и газ. Еще 15–20%— металл, а еще зерно и продовольствие. На все машины и оборудование больше 5% уже пятнадцать лет не наблюдается, а последний год вообще 2–3%. А в китайском экспорте машин и оборудования — это 50% и больше. Вот откуда у него это? То есть я хорошо понимаю, что есть какие-то мифы, в которых он живет, и время от времени они выстреливают. Может быть, он вообще никогда этого не знал. Может, просто фантазирует. Он знает, что в Китае атомные электростанции строятся. Дальше он забывает, что это 8 миллиардов, растянутые на шесть лет, и что российский экспорт в Китай — это больше 100 миллиардов. Тут явно кто-то ему насвистел.

Он получает информацию и обратную связь. Ему рассказывают, где сильное возмущение, а где слабое. Еще один пример обратной связи — это запрет Telegram. Вроде формально он остается, но он настолько смягчен, что Telegram работает, временами даже без VPN. Да, обратная связь работает, но не по всем вопросам.

Екатерина Мереминская: С точки зрения экономики не должна быть одновременно жесткая бюджетная политика и денежно-кредитная политика. Получается, что для малого бизнеса и высокие налоги, и они еще как будто будут еще повышаться и ужесточаться. При этом все еще держится высокая реальная ставка. Может быть, поэтому решили пойти на смягчение хотя бы для определенной группы экономических агентов?

Сергей Алексашенко: Нет, Кать, тут вы не правы. Логика сочетания бюджетной и денежной политики состоит в том, что в идеале они должны быть одной степенью жесткости. И если у вас смягчается бюджетная политика, то автоматически вы должны повышать жесткость денежной политики, чтобы удерживать инфляцию под контролем. И наоборот: если вы смягчаете денежную политику, то вы должны ужесточать бюджетную, то есть сокращать расходы, убирать дефицит, наращивать резервы и так далее. Это как качели: если что-то одно ослабляется, значит, что-то другое усиливается. Тогда власти имеют возможность сохранять контроль за инфляцией. И точно совершенно это никак не работает в отношении малого бизнеса, потому что соотношение бюджетной и денежной политики — это касается совсем макроуровня. На макроуровне обороты до 20 миллионов малого бизнеса вообще не видно.

Екатерина Мереминская: Также на экономическом форуме прозвучала тема пенсии. Раз уж вы затронули повышение пенсионного возраста, то интересно, что дальше случится с накоплениями тех россиян, которых затронуло решение 2018 года, и также была заморожена накопительная часть пенсии? Председатель ВЭБа Игорь Шувалов предложил сначала объединить это в некий новый фонд, который ВЭБ будут вести вместе с ВТБ. Я так понимаю, главное отличие будет в том, что расширят список, куда можно инвестировать так, чтобы эти деньги тоже поступали в экономику. Силуанов заявил: «Это требует законодательного решения, чтобы средства, которые есть в Соцфонде, в том числе и «молчунов», могли бы для людей использоваться по-другому, они могли бы на них больше получать доходности, лучше управлять, эти средства могли бы использоваться как основа для долгосрочных сбережений граждан». И потом Силуанов сказал: «Все, что Шувалов говорил, обсуждается на уровне правительства». Что ждет накопления россиян?

Сергей Алексашенко: Я понимаю, что сейчас вызову гневную критику, крики и визги нашей аудитории, но я скажу, что это очень понятное, логичное и в значительной мере правильное решение. Я ничего плохого, кроме хорошего, в нем не вижу. Если Путин или правительство говорят, что дважды два — четыре, то я не вижу смысла с ними не соглашаться. В середине нулевых годов в России было введено обязательное накопительное пенсионное страхование, где определенная часть пенсионных взносов шла на индивидуальные счета. Соответственно, люди имели право воспользоваться этими накоплениями (это 1964 год и моложе), имели право отправить эти деньги в конкретную управляющую компанию по своему выбору или не принимать никакого решения, и тогда эти деньги находились под управлением ВЭБа. Вот те люди, которые не принимали решения, получили наименование «молчуны». У них деньги копились на их индивидуальных счетах, и от их имени этими деньгами управлял ВЭБ. Если вы отправляли пенсионные взносы в компанию «Рога и копыта», то вашими пенсионными накоплениями управляла компания «Рога и копыта». При этом инвестиционная директива, то есть куда можно, а куда нельзя вкладывать деньги, была одинаковой и сильно ограниченной. В основном это были рублевые или валютные гособлигации, очень небольшая доля банковских депозитов и корпоративных облигаций.

Понятно, что ВЭБ, будучи государственным институтом, который находится под постоянным контролем Генеральной прокуратуры, боялся всего. У него была стратегия гораздо более консервативная, чем у частных управляющих компаний. Чуть бóльшие банковские депозиты, чуть бóльшие гособлигации. Короче говоря, доходность была меньше. В 2014 году российское правительство принимает решение трансформировать пенсионные фонды. Они были в специальном статусе некоммерческой организации. И теперь они должны преобразоваться в акционерные общества, но пока вы преобразуетесь, мы перестаем отправлять вам деньги. Логики никакой не было. Почему нельзя было отправлять деньги в те же самые фонды, если они преобразуются? Они же не исчезают, не улетают, не банкротятся. Короче говоря, в 2014 году правительство принимает такое решение, потому что случился Крым. Осенью 2014 года нужно было балансировать бюджет 2015 года, как-то сохранить деньги, и министр финансов собрал на дерьме сметану и сказал: «Я эти деньги вам обязательно отдам». После этого наступили санкции. После этого выяснилось, что на Крым нужно отчислять 5 миллиардов долларов ежегодно. И Силуанов сказал: «Нет, ребят, слушайте. Вы же теперь знаете, куда деньги пошли. Деньги ваши пошли на Крым, поэтому я теперь их вам не отдам».

Соответственно, в 2015 году принимается решение, что накопительная система обязательного замораживается. Деньги туда не отчисляются. Все деньги, которые между 2014 и 2016 годами были, ушли в бюджет, и все остальные идут в соцфонд. Раз они идут в соцфонд, значит, Минфину нужно меньше дотаций. Вот такая бюджетная арифметика. Сразу после этого правительство сказало: «Ребята, мы вам сейчас что-нибудь другое придумаем». И вот они долго-долго думали и где-то в 2022-2023 году придумали программу долгосрочных сбережений, которую теперь всячески рекламируют. Если убрать в сторону фактор недоверия к обещаниям российских властей, то, в принципе, ничего плохого в ней нет. Более того, даже если вы в нее входите, то вам государство какие-то деньги на вашу пенсию добавляет. Вопрос в том, верите вы российскому правительству или нет. Отберет оно у вас еще раз эти деньги или не отберет. 

В рамках этой программы долгосрочных сбережений инвестиционная директива шире и свободнее. За время между 2014 и 2026 годами сильно развился рынок корпоративных облигаций. Он стал гораздо больше, там стало больше бумаг. В 2014 году их было крайне мало, а сейчас их много. И компании, управляющие долгосрочными сбережениями, получают большую доходность. На рынке корпоративных облигаций доходность выше, чем на рынке гособлигаций. А тут еще и практически все еврооблигации с рынка уже вытащили. Осталось у РФ совсем немного — погашением 2028 года и еще что-то такое. По-моему, на этом же форуме Силуанов сказал: «Мы скоро вообще весь внешний долг погасим». И выясняется, что у ВЭБа в его старой инвестиционной директиве возможностей нет. Соответственно, он говорит: «Слушайте, ребята. Мне же надо как-то на эти деньги зарабатывать». Обязательства перед «молчунами» на их инвестиционных счетах остались. И вот им говорят: «Зачем нам нужно две системы? Давайте мы соединим в одну. Давайте мы вот то, что есть в ВЭБе и управляется по одним правилам, переведем на новые правила, а про старые забудем. Мы будем чуть более широкий портфель иметь, и эти самые будущие пенсионеры будут получать чуть больший доход. Всем будет лучше, и ничего плохого в этом нет». Самое главное, надо понять, что здесь речь идет не о новых деньгах. Никаких новых денег сюда не притекает. Вот та программа, те деньги, которые в ВЭБе, как их перестали в 2014 году начислять дополнительно, так и всë — по состоянию на 2014 год плюс какие-то нарощенные доходы.

По мере погашения гособлигаций у ВЭБа появляются деньги, которые он сможет инвестировать, в том числе и в корпоративные облигации. Ну, то есть логика вот такая: деньги тогда пойдут в экономику ровно потому, что ВЭБ будет покупать облигации. Но здесь от лукавого. Даже, предположим, у ВЭБа погасились все гособлигации и там вообще нечего купить, хотя ОФЗ на рынке много, и он держит деньги на однодневных депозитах и их куда-то размещает, эти деньги все равно в экономике. С точки зрения экономики никаких свежих денег не получается. Может быть, будут более чуть более длинные инвестиции. На рынке корпоративных облигаций появится еще один крупный покупатель.

Подводя итог, я хочу сказать, что ничего плохого здесь нет. С точки зрения технической это нормальное решение. Оно вполне рациональное, вполне понятное и, как говорится, win-win. Потому что ВЭБ с себя снимает старую конструкцию, хотя и придется поделиться с ВТБ этими доходами от управления либо сократить у себя управляющую компанию. То есть уволить всех людей на этом рынке и делиться доходами с ВТБ. У будущих пенсионеров будут действительно чуть более высокие доходы к их пенсиям. Вот такая вот история.

Екатерина Мереминская: Хотела уточнить, но вы в последней фразе сказали, что это чуть лучше для россиян, которые примерно моего поколения. Я как раз начала отчислять, потом у меня что-то заморозили, и я была «молчуном». Понятно, что я в России уже никаких денег не получу. Те, кто сейчас живут, когда они выйдут на пенсию, они будут получать и пенсию, просто начисленную по стажу, и тот небольшой кусочек, который у них лежал в ВЭБе, а сейчас будет в долгосрочных сбережениях.

Сергей Алексашенко: Да, все правильно. Я бы добавил только, что принципиальное отличие программы долгосрочных сбережений в том, что там можно наследовать эти накопления. Если по каким-то причинам вы ими не воспользовались, то ваши наследники в прекрасной России будущего смогут предъявить свои права на эти деньги.

Екатерина Мереминская: Все ли мы обсудили про Путина на форуме?

Сергей Алексашенко: По-моему, больше, чем он сказал.

Екатерина Мереминская: Переходим к завтраку Сбербанка. Было ли вам что-нибудь интересно?

Сергей Алексашенко: Яркое выступление адвоката Макарова. Куда же без него. Это человек, которому позволено раз в год критиковать правительство, но как-то так, чтобы правительство не чувствовало себя сильно обиженным. И в этот раз Андрей Макаров красиво сделал. Как настоящий адвокат, он умеет красиво говорить и красиво преподносить. Он набросился на нормативное регулирование. Сказал, что разные российские структуры заставляют делать малый бизнес и отчитываться. Он прошелся по всем. Если есть возможность, посмотрите, послушайте и получите большое удовольствие.

[Макаров] «Коллеги, вы руководите серьезными организациями. Так вот, если в вашей организации есть чайник. Один чайник электрический, уже не говорю о компьютере… Коллеги, у каждого из ваших работников должна быть эта самая 1-я форма. Но получить он эту 1-ю форму сможет только в том случае, если у Вас будет еще один сотрудник, который получит 3-ю форму и который обучит всех остальных, чтобы они получили 1-ю форму».

Если будете смотреть, то обращайте внимание на физиономии российских членов правительства, которые в этот момент — кто-то скучает, кто-то спит, кто-то медитирует. Но больше всего мне понравился Герман Греф. В своем выступлении Андрей Макаров рассказал о том, что очень часто к бизнесу предъявляются запросы о получении сертификатов, разрешений и заполнении документов, которые дико геморройные, но при всех ведомствах, которые требуют такие бумажки, есть компании, которые за какие-то деньги готовы вам это сделать. И вот Макаров их назвал живопырками, а Греф, видимо, это проспал и не понял, кого Макаров назвал живопырками. После его выступления Греф в ответ сказал: «Живопырки — основа экономики. Это то, на чем держится экономика». Макаров использовал слово «живопырки» очень конкретно для обозначения тех структур, которые существуют в российском государстве и которые вытягивают деньги из бизнеса. И Греф, видимо, оговорился по Фрейду, когда сказал, что на этих живопырках держится российская экономика. После этого можно ставить точку. Мне кажется, это было самое веселое и самое увлекательное выступление на завтраке Сбербанка.

Екатерина Мереминская: Мне понравилась еще реплика про «капкан Заботкина». Алексей Заботкин — это заместитель председателя правления Центробанка. Собственно, поскольку Эльвиры Набиуллиной не было из-за трагических событий в Центробанке, она должна была быть на похоронах своего другого заместителя, поэтому Алексей Заботкин отдувался за всех. И мне кажется, еще немного за Путина, потому что слово «война» опять не прозвучало. Санкции оказались на пятом каком-то месте среди проблем, которые называет бизнес. Но зато на первом оказалась ставка, как будто ставка растет сама по себе, и вот злая Эльвира Набиуллина и ее заместитель душат российскую экономику, охлаждают, переохлаждают. И вот сказали, что поскольку реальная ставка слишком высока, то в учебники истории это войдет как «капкан Заботкина», потому что явно это мешает развиваться бизнесу и это спровоцирует длительный спад. Они прогнозируют рецессию. Не говорили, что такая рецессия будет в России, но говорили, что вот когда-то в США (Заботкин сказал, что в США так не было) была пять лет рецессия из-за того, что были слишком высокие ставки.

Сергей Алексашенко: Сюжет вокруг ключевой ставки в России нужно делить на две составляющие. Первое — это почему ее вообще повысили, а повысили ее потому, что был всплеск инфляции, а всплеск инфляции был потому, что резко увеличили военные расходы в 2023–2024 годах. Но это уже было давно. Про войну говорить на форуме в экономической части было нельзя. Кто-то из российских министров сказал, что классный будет прирост рабочей силы и ветераны СВО придут, такие пассионарные люди, и начнут чего-то там делать. Стрелять, видимо.

Я не встречал ни разу сопротивления тому, что ЦБ повысил ставку для того, чтобы бороться с инфляцией. То, что была инфляция, все признают. То, что ставку повысили для того, чтобы бороться с инфляцией, — с этой логикой никто не спорил. А претензии к Эльвире Набиуллиной и ее команде были связаны с тем, что она слишком долго держит высокую ставку и что ставку нужно снижать гораздо быстрее. Сейчас ставка 14,5%. Следующее заседание совета директоров 19 июня. Скорее всего, ее снизят. Прогноз Центрального банка — к концу года инфляция будет составлять 5%.

Этот прогноз очень даже реалистичный. Никаких особых подвигов совершать не надо. Действительно могут дойти до 5%, но и могут опуститься ниже. А дальше мы вспоминаем то, что нам Набиуллина и Алексей Заботкин постоянно говорят, — что решение по ставке влияет на инфляцию с лагом 9–12 месяцев. Это означает, что к ставке, которая сегодня 14,5%, прибавляете 9 месяцев и получаете февраль-март, когда инфляция будет еще ниже. Ставка 14,5%, а инфляция будет ниже 5%. Реальная ставка — 10%. Если посмотреть на траекторию снижения ставки и траекторию снижения инфляции и сдвинуть ставку на 9 месяцев назад, то вы увидите, что реальный разрыв между ставкой и инфляцией составляет 10% или выше. Он держится, не снижается. Росстат считал, что самая высокая инфляция была 9,5% в 2024 году. Сейчас она 5% с небольшим. Ставка снижается с 21 до 14,5%. Инфляция снизилась на 4,5%, ставка снизилась на 7%. Реальная ставка была 11%, а стало 8%. Разговор о том, что Центральный банк должен снижать ставку гораздо быстрее. Мне кажется, что в этом сюжет.

Екатерина Мереминская: А знаете, что на это отвечает Алексей Заботкин? Он ведь ровно такую же претензию выслушал от нескольких представителей бизнеса. Он сказал, что ориентироваться надо не на текущую инфляцию по Росстату, а на инфляционные ожидания, которые, как мы с вами знаем, составляют в районе 11–13%. И он считает, что и реальную ставку надо смотреть и тогда получается 2,5%. Таким образом, его идея была в том, что надо ее держать высокой до тех пор, пока инфляционные ожидания не будут тоже на уровне 4–5% в год инфляции.

Сергей Алексашенко: Отвечаю Алексею Заботкину: такого не будет никогда. С точки зрения теории Заботкин прав. Надо сравнивать номинальную ставку не с инфляцией, а с инфляционными ожиданиями. Но измерение инфляционных ожиданий — одна из самых сложных задач для любого центрального банка. В принципе, в Америке тоже есть опросы населения, но они играют абсолютно второстепенную роль, а главным индикатором инфляционных ожиданий является рынок гособлигаций, где есть облигации, доходность которых привязана к инфляции, и есть обычные облигации. Разница ставок показывает инфляционные ожидания, потому что огромный рынок можно вводить в заблуждение, но обмануть его невозможно. В России это не работает. В России объем рынка облигаций, привязанных к инфляции, минимальный. И всерьез его никто не использует для оценки инфляционных ожиданий бизнеса.

Если говорить о населении и если вы один раз прочитаете методологию исчисления этого показателя, то поймете, что это даже не то что средняя температура по больнице, а средняя температура по больнице во всей области. Там широкий диапазон, и очень условно все это дело считается. Если есть желание и время, вы берете длинный ряд инфляционных ожиданий, которым пользуется Центральный банк, и сравниваете его с текущей инфляцией, которую считает Росстат. И вы понимаете, что огромный разрыв существует всегда. Если мы верим в то, что оценка населением инфляционных ожиданий адекватна, то она всегда выше, чем текущая инфляция, причем намного. Этот разрыв всегда сохраняется. Тогда у меня вопрос к Заботкину. Был же период, когда ставка была 4%. Если эффективная ставка 2%, то инфляционные ожидания у населения были 2–2,5%, что ли? Да не было такого никогда. Это ответ хороший, но незачет. Если бы он сдавал экзамен на третьем курсе финансового института, такой ответ можно было бы зачесть. А как зампред Центрального банка? Незачет.

Екатерина Мереминская: Я обещала нашим зрителям говорить каждую передачу о рубле. Дал мне подачу Алексей Мордашов, владелец «Северстали». Жалуясь на то, что много проблем у промышленности, в том числе крепкий рубль, он сказал, что зеркалирование операций с ФНБ влияет на волатильность. Нельзя ли, дорогое правительство, сделать так, чтобы этих операций не было? Вы можете не участвовать так сильно на валютном рынке, не колебаться и не шатать наш рубль, пожалуйста? И давайте копите вы в рублях. Я помню такой потребительский совет: «Копи в той валюте, которую собираешься тратить». Почему Россия не держит в рублях свой ФНБ? Можно ли перевести весь ФНБ в рубли? И поможет ли это рублю не быть таким крепким?

Сергей Алексашенко: Давайте начнем с того, что заход Алексея Мордашова был несколько шире. И он начал с рассказа о том, как устроен современный валютный рынок в России. Он сказал, что многие валютно-обменные операции вынесены за границу и что рынок сильно сжался. И поэтому эффект этих покупок или продаж со стороны Минфина, который зеркалит Центральный банк, гораздо сильнее. Мы с вами много раз обсуждали, что это неправильное решение с точки зрения Алексея Мордашова и с точки зрения значительной части российской экономики, которая что-то экспортирует. Алексей Мордашов — это главный акционер компании «Северсталь», у которой существенная часть доходов формируются от экспорта. То есть нужно понимать, что он видит в этом укреплении рубля со 100 рублей за доллар в начале прошлого года до 72 рублей для себя потерю. Он заботится в том числе и о себе. Можно сказать, что он заботится еще и о бюджете, потому что если бы сегодня доллар стоил 100 рублей, то нефтегазовые доходы бюджета были бы на треть больше. Минфин бы получил не 680 миллиардов рублей, как он написал в мае, а еще бы 230 миллиардов сверху. Они бы совершенно точно не помешали министру финансов Силуанову. Это за один месяц. Умножьте на 12 месяцев — это без малого 2,5 триллиона. Вот цена вопроса. В этом отношении Мордашов защищает и свое, и государственное.

Что касается ФНБ и в чем его хранить, то здесь я бы сделал большой скачок или сильно поменял фокус и говорил бы не о ФНБ в привязке к курсу, а вообще о логике такого суверенного фонда, который государство накапливает и тратит из-за того, что мировые цены на основной сырьевой товар волатильные. В этом отношении и доходы бюджета, и курс национальной валюты, и какие-то другие показатели в национальной экономике существенно зависят от колебания мировой цены. Смысл этого суверенного фонда состоит в том, чтобы он выступал демпфером. Когда ситуация очень хорошая, фонд забирает деньги. В период между 2000 и 2008 годами доллар укрепился с 32 до 23 рублей. Тогда было очень много валюты. Это было сильное укрепление рубля. И чтобы его как-то убрать, решили создать этот резервный фонд и туда все скапливали. Получается, что сам по себе суверенный фонд создается для того, чтобы страховать экономику на случай колебания внешних цен. Вы должны иметь возможность демпфировать результаты внешнего рынка. Суверенный фонд вы должны куда-то вкладывать, потому что если это просто деньги на счетах и если они просто будут лежать, то это будут убытки, поскольку каждый год инфляция пусть понемножечку, но стоимость этого ФНБ будет снижать. Дальше вы начинаете эти рубли куда-то вкладывать. 

Куда вы их можете вложить? Только в российскую экономику и в российские финансовые инструменты. Глупо, если Минфин начнет покупать ОФЗ. Он из правого кармана перекладывает левый. Это совершенно точно нельзя. Дальше он говорит: «Окей, я буду выдавать депозиты в российские банки или буду покупать корпоративные облигации и корпоративные акции». А что еще можно купить? Больше ничего нет на финансовом рынке. Ну, можно еще золото покупать, потому что золото свое. Как мы хорошо знаем, в тот момент, когда цены на основной экспортный товар России, то есть на нефть, падают, почему-то, по странному стечению обстоятельств доходности на российском финансовом рынке резко растут, а котировки российских акций быстро падают. Получается, что вроде бы в тот момент, когда вам нужно этими деньгами воспользоваться и дать бюджету деньги, которые он недополучает от того, что внешняя конъюнктура резко ухудшилась, выясняется, что вы деньги забрать не можете, или вы забираете с огромными убытками, или у вас рынок акций стал абсолютно не ликвидным. Если вы у банков забираете деньги, они банкротятся. Получается, вместо того чтобы застраховать себя от рисков, вы, наоборот, берете на себя дополнительный риск. И в этом отношении логика инвестиций любого суверенного фонда в национальную экономику ущербна. Мало того что вы получаете риск от изменения внешней конъюнктуры цен, вы еще получаете эффект изменения этой конъюнктуры от внутренней экономики, потому что рынки облигаций упали, рынки акций упали, банки шатаются. Посмотрите на любой финансовый кризис — это все наблюдается. С точки зрения логики так не работает. Это неправильная инициатива. Правильная идея — точно не надо копить ФНБ в рублях.

Екатерина Мереминская: Все, что вы сказали, относится только к ликвидной части ФНБ. А неликвидная, то есть бóльшая часть, уже и так вкладывается в российскую экономику.

Сергей Алексашенко: А что мы будем обсуждать неликвидную часть? Она на то и неликвидная, чтобы ее потратить. Благодаря тем законодательным инновациям, которые были приняты по инициативе Путина, ФНБ стал вторым бюджетом, который вообще не подконтролен никому, и расходование денег ФНБ — это личное решение президента. Путин как президент может в любой момент сказать: «Я хочу, чтобы правительство за счет ФНБ выдало деньги тому-то или тому-то». И когда вы откроете ежемесячную сводку Минфина об остатках Фонда национального благосостояния, то увидите акции ВТБ, привилегированные облигации ВТБ, облигации Сбербанка, облигации РЖД и дальше по списку. Это все те направления, которые в принципе государство обязано финансировать из бюджета. Но поскольку эти расходы из бюджета будут приводить к увеличению дефицита бюджета, то министр финансов говорит: «Нельзя». Это опять надо объяснять депутатам, почему банку ВТБ срочно понадобились деньги, почему каждый год нужно что-то выделять Россельхозбанку или еще кому-то. У Владимира Владимировича личный банк, из которого он кому хочет, тому и дает, ни перед кем не отчитываясь. Но это не инвестиции. Когда вы видите список этих активов, то понимаете, что правительство их не продаст никогда. Там есть, например, украинские 3 миллиарда кредита Януковичу. Это тоже личное решение Путина. Ну вы что, правда считаете, что Украина когда-нибудь России вернет эти 3 миллиарда? Это безвозмездно и безвозвратно потерянные деньги. Это инвестиции в политическую авантюру России, которые надо списать. Есть 50% акций Сбербанка. Вы правда считаете, что Российская Федерация, даже когда совсем в бюджете будет плохо, продаст акции Сбербанка? Нет, конечно. Неликвидная часть ФНБ не случайно получила такое название. Она абсолютно неликвидная. Там ничего ликвидировать невозможно ни в какой момент времени. Вы продадите облигации ВТБ, а потом ВТБ рухнет. Продадите облигации Россельхозбанка, а потом Россельхозбанк рухнет. Что там продавать? Там нечего продавать.

Екатерина Мереминская: А 3 миллиарда могут быть учтены в репарациях, как вы считаете?

Сергей Алексашенко: Имеется в виду, что Украина снизит свои требования к Российской Федерации на 3 миллиарда? Нет, Украина судится с Российской Федерацией. Суд еще не закончен в Лондоне, и Россия хочет вообще списать эти обязательства и сказать, что она не должна ничего и никогда. В какой-то момент после Путина, когда Россия захочет нормализовать отношения с Украиной, вопрос о компенсации ущерба Украине может возникнуть. Если вдруг Российская Федерация проявит добрую волю и скажет: «Мы вам готовы отдать 300 миллиардов замороженных резервов Центрального банка, но для того, чтобы навести порядок в своей отчетности, нам нужно, чтобы из этих 300 миллиардов вы нам три вернули, потому что мы тогда у себя в ФНБ покажем, что это инвестиция не дохлая, а вот мы их вроде как вернули». Для того чтобы получить 297 миллиардов от России, я думаю, любой украинский президент или премьер-министр скажет: «Да ладно, хрен с ними. Это откат. Мы не знаем слова откат, что ли? Взяли и 1% откатили назад. За 1% получить 300 миллиардов? Если в этом вопрос, то давайте сделаем».

Екатерина Мереминская: И еще о рубле. Сбербанк, а точнее его зампред правления и финансовый директор Тарас Скворцов, рассказал, что у Сбербанка немножко изменился прогноз по поводу окончания политического кризиса между США и Ираном — он сдвинулся с июня на сентябрь–октябрь, и в связи с этим повысили прогноз цены на нефть. Вслед за этим, конечно, скорректировали курс рубля. Сейчас наш таргет в базовом сценарии находится между 80–85 рублей за доллар на конец года. Совпадает ли это с вашими ожиданиями?

Сергей Алексашенко: Будет ли и когда там будет достигнуто политическое урегулирование, мы не знаем. Понятно, что в июне его уже не будет, и в этом отношении прогноз Сбербанка, ну давайте сдвинем на осень. Почему на осень? Потому что в ноябре промежуточные выборы. Если в сентябре не получится, то сдвинем на декабрь. И так будем прогнозировать до тех пор, пока это урегулирование не наступит. Это же экономический прогноз, вы можете брать любую предпосылку, которая вам кажется верной. То есть ничего удивительного в такой предпосылке нет, и логика тоже понятна. До тех пор пока не будет урегулирования, которое устроит обе стороны, скорее всего, Ормузский пролив полностью не откроется. Соответственно, предложение нефти на мировом рынке будет ограничено. А тут еще стали поступать алармистские сигналы от крупных американских нефтяных компаний, которые говорят, что если Ормузский пролив не откроется в течение месяца-полутора, то у нас вообще исчерпаются все запасы и цена на бензин в Америке вырастет еще выше, потому что они должны будут где-то закупать нефть, а ее уже нигде не будет. Соответственно, будет более высокая цена на нефть. То, что прогноз выше, — логика абсолютно понятная.

Что мне не понятно, так это то, что, если вы повышаете прогноз цены на нефть, почему рубль должен ослабнуть? Я вот это, хоть убей меня, не понимаю. Сейчас 72 рубля, а вы говорите, что будет 80–85 рублей. Получается, что на 10–15% рубль должен ослабнуть. С чего? Что такого на рубль повлияет или на доллар? Экономика в рецессии. Ожидать резкого спроса на импорт невозможно. Соответственно, нефть российская — как горячие пирожки. Американцы только говорят: «Ой, слушайте, у нас месячная отсрочка по российским санкциям истекла», и через день выходит американская бумажка о том, что типа санкции еще на месяц отменяются. Больше всего смешат в этом отношении европейцы, которые говорят: «А что же нам делать с потолком на российскую нефть? Она у нас 44 доллара за баррель. Мы хотели ее еще больше снижать. Может, заморозим ее на 44 долларах?» Ну, ребят, смешите дальше. 

Понятно, что нефть будет уходить. Цена на нефть, может быть, не 95 долларов будет, как в мае, может быть 85 долларов, как была в июне, или даже 80. Для российской экономики в любые времена 80 долларов за баррель было очень хорошо. Почему рубль должен ослабнуть, я не понимаю. Это не ко мне вопрос, это вопрос к Сбербанку. Может, я ошибаюсь, но тогда мы дождемся следующего пересмотра прогноза Сбербанка и посмотрим, что они скажут в конце года.

Екатерина Мереминская: Хочется завершить на каких-нибудь интересных и приятных новостях. Во всяком случае, не таких грустных. Может быть, вас как-то порадовало заявление Кирилла Дмитриева о том, что он поговорил с коллегой из США, правда не понятен статус этого коллеги, о том, что будет построен тоннель под Беринговом проливом и есть даже идея назвать этот тоннель «Путин – Трамп»?

Сергей Алексашенко: Мне кажется, что Кирилл Дмитриев считает, что ни наши зрители, ни российская общественность не знают поговорки: «Обещать не значит жениться». Разговоры о том, что они договорились о том, как они построят тоннель, — это звучит смешно, потому Кирилл Дмитриев, конечно, богатый человек, но не настолько. У него личных денег точно нет. Поверить, что Владимир Путин разрешит Российский фонд прямых инвестиций, еще одну свою мини-кубышку, закопать в землю, довольно трудно. Она не для этого была создана. Сложно поверить и в то, что министр финансов Силуанов даст денег на строительство тоннеля, а еще на транспортную магистраль до тоннеля, чтобы туда хоть что-то доезжало, потому что, как мы знаем, Северный морской путь замерзает зимой и атомных ледоколов не хватает для того, чтобы сжиженный газ возить. Что вообще можно вести с Чукотки на Аляску? Дальше мы смотрим на другой берег Берингова пролива и понимаем, что там тоже никто не живет. Вы приезжаете и понимаете, что это унылое и холодное место, где зимой никакой активности нет. И дальше там нет дорог. От Анкориджа до Фэрбанкса дорога есть, а дальше ее нет.

Хорошо, вы построили тоннель, а от тоннеля до Фэрбанкса что? Американцы никогда не собирались там ничего строить, там никто не живет. Там нет никакой экономической активности. И как поверить, что какой-то американский бизнес, даже очень богатый, даже Илон Маск, решится строить этот тоннель? А зарабатывать на чем? Можно, конечно, разные мульки рассказывать. Заврался товарищ Кирилл Дмитриев. Он один раз озвучил эту идею, и теперь нужно эту пластинку продолжать крутить до тех пор, пока патефон не сломается или пластинка не заездится настолько, чтобы там уже ничего не было слышно.

Екатерина Мереминская: Наша пластинка не сломается, и мы продолжим говорить об экономике. Сергей, спасибо большое за очень веселую и интересную беседу. Уважаемые зрители, напишите нам, пожалуйста. Рады ли вы обещанию Путина заморозить порог для перехода НДС? Может быть, среди вас есть малые бизнесмены или индивидуальные бизнесмены, которых это коснется? И до встречи через неделю.

Сергей Алексашенко: Катя, спасибо большое за беседу и до новых встреч. До свидания.