«Отдачей от протеста является воскресение совести». Три интервью пианиста Павла Кушнира

Неопубликованное интервью о голодовке, август 2022 года

Примечание издательства: 

Интервью предназначалось для телеграм-канала Sota, однако появилось только в Фейсбуке подруги Павла Кушнира Ольги Шкрыгуновой и не было замечено антивоенными активистами. 30 декабря 2022 года Павел Кушнир отправил ссылку на это интервью активистке Ольге Мисик: «Что касается голодовки, здесь должна быть информация. Я её не видел, так как не пользуюсь vpn. Если хочешь, можешь сделать fb репост, но только если хочешь. Раз ты на свободе в свободном мире, желаю тебе продолжать борьбу с фашизмом и примкнуть к самым искренним и светлым и благородным силам из тех, что — там. И возвращайся, когда путин/кадыров подохнет/закончится и наступит мир, или если, чего я бы хотел, Революция, сразу приезжай. (…) Пусть 2023 будет годом надежды и жизни. Долой е***ую войну! Долой путина!»

Расскажите, пожалуйста, кто вы, где учились, чем занимаетесь профессионально?

Я музыкант, пианист, закончил Московскую консерваторию. 10 лет работал солистом Курской филармонии. Пробовал себя и как писатель, опубликовал антивоенный роман.

Почему выбрали такую форму протеста?

В литературе, связанной с диссидентским движением, и вообще в политической литературе часто приходилось читать про голодовки, например в книгах Анатолия Марченко, Марии Алёхиной. Было чувство, что это классическая форма протеста. Но после 24 февраля ни разу не слышал, чтобы кто-то объявил голодовку с антивоенной целью. Я легко переношу голод физически; когда мне показалось, что люди начали привыкать к войне, принимать ее, я выбрал эту форму протеста, может быть, чтобы подать пример, привлечь внимание.

Почему не более безопасный для здоровья пикет?

В нашей стране одиночный пикет опаснее для здоровья, чем любая голодовка, во всяком случае пока ты голодаешь, находясь на свободе. 8 мая 2018 года я стоял на Пушкинской площади с одиночным пикетом, на самодельном плакате было написано «Долой войну, свободу России» — отобрали и разорвали плакат. Выйди я с ним сейчас, разорвали бы меня вместе с ним. Это, конечно, не значит, что нужно отказаться от пикетов. Но они требуют большой смелости, потому что мы живем в фашистском обществе.

Что сильнее задевает в войне с Украиной?

Переломом и прозрением для меня стала Буча. Я думаю, что Бучанская резня — позор нашей Родины. Фашизм — смерть нашей Родины. Путин — фашист. Наша родина отдала миллионы лучших жизней, чтобы фашизма не было, и мы его не примем. Преступная, подлая война, которую путинский фашизм ведет от нашего имени, — это вызов моей совести, всем упованиям моей личности, всему лучшему, что есть во мне. Уверен, это можно не только про меня сказать. Для многих людей моего поколения принять войну, игнорировать ее — немыслимо. В этой войне гибнут два народа. Ее необходимо как можно скорее остановить.

Зачем вы это делаете и какой реакции ждете от людей и власти?

От власти я ничего хорошего не жду. В отношении людей — жду, что кто-нибудь подхватит эту мирную форму протеста, кто-нибудь задумается о своем отношении к войне, кто-нибудь перестанет молчать. Я жду чуда.

Протестовали ли вы раньше?

Да, участвовал в митингах, стоял с пикетами, клеил листовки, писал надписи на стенах и тексты на бумаге. С каждым годом делать это все страшнее. Но нужен мир, и нужна свобода.

Как вы себя чувствуете, как переживаете эту голодовку?

Чувствую себя хорошо, переживаю легко. Конечно, иногда очень хочется поесть:)

Кто о ней знает и как реагирует?

Пока только близкие друзья. Реагируют они спокойно, мои убеждения им хорошо известны. Сейчас они меня во всем поддерживают. Надеюсь, так будет и дальше.

Люди больше негативно реагируют на вашу форму протеста или позитивно?

Трудно сказать, пока мало кто об этом знает, в целом скорее все выжидают, не сказать игнорируют, и для меня это скорее позитивная реакция.

Видите ли вы какую-то отдачу от своего протеста?

Отдачей от протеста является воскресение совести, а это, безусловно, очень важно.

Каковы ваши дальнейшие планы?

Продолжать творчество в профессиональной сфере и протест в политической, пока это для меня возможно.

Пришлите фото вашего рациона.

Рациона, собственно, и нет никакого, я только пью жидкости, к тому же сфотографировать мне не на что. Телефон у меня — старая Nokia, в нем нет ни интернета, ни камеры. Налейте стакан яблочного сока, это будет адекватная иллюстрация. Сейчас у меня в руке кружка с кофе, рядом бутылка питьевой воды:)

И еще, подскажите, пожалуйста, нужно ли изменить ваше имя из соображений безопасности?

Не нужно. Будь что будет, и да поможет нам Бог.

Интервью «Авторадио», январь 2023 года

Павел, хотелось бы узнать, из какого вы города? 

Я родился в городе Тамбове.

И как там начиналась ваша деятельность, музыка как в вашу жизнь пришла?

Музыка пришла в мою жизнь практически с рождения. Я, можно сказать, с двух лет уже играю на пианино. Закончил музыкальную школу в Тамбове. Потом поступил в музыкальное училище в том же Тамбове, имени Рахманинова, очень хорошее. Сейчас оно, правда, реорганизовано, там колледж, институт, но в 90-е годы это было очень крепкое, серьезное, профессиональное среднее учебное заведение. Четыре года отучился я в училище и в 2002 году уехал из Тамбова. Мне было 17 лет. Но первые 17 лет жизни провел в Тамбове.

Насколько я могу сориентироваться, если начать играть в два года, то таких детей называют вундеркинды. Можно ли это говорить в вашем случае?

Вундеркинды — это дети, которые показывают как бы высшую точку, верхнюю планку своих способностей где-нибудь в восемь лет, как вот представить себе Моцарта молодого, но большинство потом перегорают, и они, как правило, если взять такого среднего бытового вундеркинда, чаще всего из профессии уходят. Ну, в этом смысле я не вундеркинд, потому что это было не только детское. То есть…

Ну да, уже можно говорить о каком-то профессиональном долголетии, наверное, в определенном смысле.

Интерес к музыке был не такой вот младенческий — видимо, растянутый на всю жизнь, но в каком-то смысле какие-то черты вундеркинда, вероятно, есть.

Некоторые опции проставлены, да.

Ну, то есть какая-то отделенность от других сфер жизни, да, может быть…

А как накрыла двухлетнего ребенка музыка? Что, увидели инструмент, нажали на клавишу? Как это было? Родители не рассказывали? Может, сами помните? При каких обстоятельствах?

Момент я не помню. То есть я не помню момента, как я познакомился с нотной грамотой, например. У меня воспоминания первые как раз вот этот двухлетний возраст. Но момент, как я узнал, как называются ноты и как играть на пианино, я совершенно не помню, хотя помню, как я учился писать буквы: какие-то давались легче, какие-то нет… Несколько лет не умел писать, но постепенно научился. То есть это для меня врожденное.

Как-то раз и само в душе распаковалось, и начало звучать в душе, и действовать.

Я бы скорее сказал, что где-то позже, не в детстве, а в отрочестве, некая такая точка самого высокого понимания, самого близкого подхождения к содержанию музыки, из которой это растеклось в обе стороны по времени на всю жизнь до и, надеюсь, на всю жизнь после этого.

Вот в этой точке как раз вы поняли, что будете жить музыкой, и с ней навсегда, и станете работать в этой сфере, и станет делом, профессией?

В этой точке я понял, что содержание искусства в целом очень тесно связано с теми ценностями, которые я для себя выбрал, которым собираюсь посвятить свою жизнь, но постепенно пришел к тому, что музыка профессионально… Постепенно отпали все остальные виды искусства, потому что никто мне не собирается платить деньги за то, что я их практикую, а вот за игру на фортепиано люди пока еще готовы мне платить, и поэтому я и стал профессиональным пианистом.

Павел, можно эти ценности озвучить?

Те остальные, за которые мне люди не платят?

Да. Которые вы для себя избрали, обнаружили в своей душе, которым следуете, к которым стремитесь?

Ну, это слишком личное, но прежде всего это свобода.

Да, каждый, наверное, к такому бы хотел стремиться, но не каждый себе может это позволить. Вам удается в этой жизни?

Я думаю, что если отказаться от всего остального, то, может быть, и получится у каждого человека.

Обретение свободы всегда идет по пути каких-то определенных лишений. От чего-то надо отказываться.

Нет, обретение свободы… нужно просто прежде всего почувствовать ценность свободы, потому что я вот когда завожу разговор про свободу, обычно варианты развития этого разговора такие: «А свобода от чего?»

Да-да-да, я как раз хотел начать…

Ну, то есть просто люди не понимают, что это такое, не понимают ценности этого, в то время как, допустим, ценность денег… она, поскольку практическая, каждый день ты ее на своей шкуре чувствуешь.

Ее формулировать даже не надо.

Да, она не вызывает никаких вопросов. А тут что-то такое расплывчатое, неопределенное, непонятные какие-то слова без конкретного содержания. Ну вот нужно прежде всего, чтобы внутри почувствовать это гораздо ярче, чем ощущается потребность в том, чтобы иметь какие-то деньги, иметь каких-то друзей, иметь крышу над головой, одежду, вот это нужно почувствовать, что свобода важнее.

Ну, хотя это и образно, и не совсем точная формулировка, которую хотелось бы, конечно, услышать…

Точных формулировок здесь быть не может, потому что в том ее и суть, что свобода ни из чего другого не определяется.

Ну, еще немножко философски, а свобода тождественна одиночеству?

Совершенно нет. То есть в каком-то смысле одиночество означает, что общение с другими людьми будет происходить как-то некрасиво, неестественно, что человек в любом случае отделен какой-то преградой и он уже будет эту преграду искусственно преодолевать для общения с другими людьми. И тут уже никакой свободы быть не может, ну, или это какая-то манипуляция или что-то еще хуже. Именно свободное общение между людьми — это, можно сказать, самое лучшее, что есть на свете.

Пожалуй, соглашусь. Ну и очевидно, что тогда ваш приезд в Биробиджан был выбором абсолютно свободного человека, вас сюда не сослали.

Ну что ж, может быть, стоит оставить легкую завесу тайны над моим появлением в Биробиджане.

Воля ваша, можете оставлять, но, конечно, многих радиослушателей интересует, к нам за что приехали.

По уголовной или по политической статье вы имеете в виду?

Другие варианты исключены?

Ну, на самом деле, по приглашению Валерия Владимировича.

Директора филармонии Валерия Газеты.

Да, который, спасибо ему за это, позвонил мне 27 июня в 10 часов утра, предложил приехать и прослушаться.

Ну, очевидно, это был важный момент в вашей жизни.

Незабываемый совершенно.

Да, помните и дату, и час. Надеюсь, он был не роковой.

Такое совершенно не забывается, это просто такой был очень приятный поворот жизни, потому что я тогда 4 месяца сидел без работы, и уже то, что, конечно, совершенно не имеет никакого значения по сравнению со свободой, но тем не менее деньги совершенно заканчивались, нужно было как-то искать, что делать дальше. Это предложение очень помогло, поддержало. Благодаря ему, можно сказать, я остался в профессии.

И вот новый такой жизненный поворот здесь, на перекрестке Биробиджана. Хорошо ли вы обосновались у нас в городе, комфортно ли вам?

Ну, пока все очень радует, пока все не просто комфортно — свободно. Еще все только начинается, первые полгода, наверное, еще рано делать выводы, но пока все идеально.

Ну, это замечательно, мы очень рады, всегда переживаем, когда люди приезжают к нам, хотелось бы, чтобы, конечно, у них здесь все было благополучно, хорошо, потому что нам нужны такие люди, которые несут разумное, доброе, вечное и красивое. Работы много? Я имею в виду не только выступления, но, прежде всего, ту работу, которую зрители не видят, когда вы сами совершенствуетесь, работаете, репетируете.

В нашей профессии это немножко делится, то есть вот та работа, которая видна, — то ее очень много, то ее нет совсем. Так устроена уже, мне кажется, концертная жизнь любой филармонии, хотя я пока всего три попробовал, но мне кажется, что это везде так. То наваливается и невозможно понять, где взять время на все. То, наоборот, ничего не происходит, и нужно уметь этот полный штиль выдержать, не расслабляться, продолжать как-то совершенствоваться. А другое измерение работы, вот то, которое никто не видит, кроме тебя самого, да, это подспудная такая жизнь, она, может быть, даже и не зависит от трудоустройства, зависит от силы воли, потому что тут этой работы чем больше, тем лучше, и тут эта самодисциплина, никто тебя не заставит развиваться.

Это когда ты часами с инструментом, один на один, и постоянная работа, шлифовка.

Не обязательно с инструментом, это просто как бы совершать поменьше трусливых поступков, совершать побольше смелых. Это единственное, что может развить.

Хорошая сентенция. А трусливость в вашем случае — она в чем? Уклониться от игры, от работы?

От мобилизации? Нет, это скорее каждодневные бытовые маленькие выборы, которых ты даже можешь и не замечать. Ну, в общем, с каждым следующим годом это теснее связано с жизнью. Если можно в молодости иметь одну жизнь для консерватории и совершенно другую для каких-то там личных взаимоотношений с людьми, то потом с течением времени эти два потока совершенно сливаются, и от тех решений, которые ты принимаешь в любой сфере, зависит то, как ты будешь выглядеть на сцене. Как ни странно.

И когда эти все ипостаси сливаются, человек цельным становится.

Ну, вот что-то в этом роде, возможно, это вот та самая облагораживающая роль искусства, то есть, может быть, это не ты сам с собой делаешь, может быть, это классическая музыка, Бах, Моцарт, может быть, это они делают с тобой, но так или иначе это потихоньку, медленно, но верно происходит, и это не обязательно такая цельная личность вдохновенная, которую только осталось в граните изваять и уже можно ставить на постамент. Это может быть даже что-то гораздо менее возвышенное и красивое, но так или иначе это уже отделить одно от другого невозможно. То есть можно быть плохим человеком и хорошо играть какое-то время, а потом ты начнешь и играть так же.

А что сработает, какой механизм? Почему это плохой человек, замечательный виртуоз ограниченно по времени будет являться таковым?

Да, может быть, если человек в 50 или в 60 лет плохой человек, замечательный виртуоз, может, он просто не плохой человек на самом деле.

Стоит допустить, да. И желательно такое допускать почаще, исходить из презумпции хорошести этого человека.

Да, судить по плодам, то есть если человек хорошо делает свое дело, то, вероятно, все же чего-то он стоит.

А вот все-таки о профессиональном самосовершенствовании — вы какие выбираете произведения для того, чтобы играть, оттачивать свою технику?

Не всегда я выбираю произведения, поскольку я работаю в филармонии, тут как бы что скажет начальство, то я играю. Единственное, что я играю только классическую музыку, то есть я изначально выбираю только высокую классику, а потом из нее я играю все, что мне дадут, все, что скажут, и никогда не жалею, потому что вся классическая музыка прекрасна.

Несомненно. И что на этот раз сказало начальство играть, над чем работаете, что уже есть?

Первое, что я сделал, когда я приехал в Биробиджан, это скрябинскую программу. Владлена Николаевна Лагунова предложила программу для музыкальных школ, такую лекторину, то есть там не только я играю, а там идет какой-то информационный кусок, рассказывает ведущий о музыке Скрябина, потом я это иллюстрирую какой-то прелюдией, или этюдом, или пьесой Скрябина, и вот так эта программа развивается.

Даете ее в туре по ЕАО, да?

Да. Я Скрябина раньше практически не играл, никогда не выносил его на сцену, кроме 24 прелюдий и 12 этюдов, опус 8, я практически не... Ну четвертую сонату играл Скрябина, но он как-то не входил в число любимых композиторов, все казалось, он как-то нос слишком высоко 303задирает и глаза у него слишком влажные, но начал играть и убедился в том, что это замечательная музыка, такая русская музыка в своей лучшей ипостаси, и я очень рад, что мне его дали, сам бы я его не выбрал, но вот после того, как мне его дали, я понял, что это лучшее, что могло здесь со мной случиться, люди приняли его очень хорошо.

Да, это замечательный композитор, и вот сейчас мне вспоминается, что это как раз тот самый человек, который так, ни много ни мало, еще и цветомузыку, по крайней мере концепцию ее придумал, разработал соответствие цвета определенной ноте.

Да, это очень важно, потому что цветной слух был у многих композиторов, но Скрябин был первым человеком, который решил дать этому какое-то практическое воплощение и вовлечь в это слушателей, то есть удивительно смелые творческие идеи у него были, чего стоит вот эта одна идея, что он напишет такую музыку, которая развоплотит все человечество, напишет мистерию, она будет исполнена в Индии, многодневное действо синкретическое, и человечество освободится от плоти, ни много ни мало, вообще произойдет преображение всей Вселенной, и вот этот смелый размах мысли, как вот был один итальянский физик, который в конце 80-х годов предложил использовать весь ядерный арсенал земных государств для того, чтобы взорвать Луну, уничтожить ее, тогда изменится угол наклона земной оси, и установится вечная весна, поменяется климат, и вот всерьез выдвигать идеи такой степени смелости, мне кажется, это прекрасно. Я не предлагаю взорвать Луну ни в коем случае, но мне кажется, что в принципе вот этот размах мысли и у Скрябина был, у Скрябина эта искра была, — и это на всей музыке видно, на самой маленькой его прелюдии, у которой очень скромное содержание, это какая-нибудь, может быть, зарисовка, и она не предлагает взорвать Луну, но отблеск невероятно смелых идей ложится на всю музыку.

Снести все к чертовой матери и воссоздать заново в единой, единственной материи духа.

Вот сразу, когда говоришь про что-то, сразу снести все к чертовой матери, ведь цветомузыка не означает снести к чертовой матери обычную нецветомузыку, нет этого прибавления, это исполняется, скажем, «Прометей», его симфоническое произведение, ну или можно его понять как концерт для фортепиано с оркестром, но вот это поздняя великая работа, его же исполняют без цветомузыки, и все, катарсис происходит и без цветомузыки, но там есть строчка под названием luce, это или на латыни, на итальянском, если честно, не знаю, на каком языке. Это означает свет, и вот можно этот свет прибавить, и это все в корне меняет, это как бы подключает глаза, не только уши, подключает глаза к восприятию музыки, то есть ты смотришь музыку.

Происходит синтез, многостороннее восприятие произведения.

Это первый шаг в том синтезе искусств, о котором мечтали на рубеже позапрошлого и прошлого веков, который частично произошел в кино. Мне недавно говорили, что он произошел в компьютерных играх, если взять компьютерную игру как вид искусства. Ну вот, а первые шаги в создании компьютерных игр сделал Скрябин.

Очень интересно, познавательно, и такие лекции еще будут продолжены, где-то можно их посетить?

На лекторийную программу по Скрябину приглашаем вас завтра в Валдгейме366, например, если все будет хорошо, если все будем живы-здоровы, то завтра в 13.00, потом, мне кажется, мы еще несколько раз ее повторим на стационаре, то есть в камерном зале для, по-моему, общеобразовательных школ. Ну, приходите все, кто слышат.

Отлично, я надеюсь, многие наши слушатели примут это приглашение. Ну, а на перспективу наверняка подспудно какая-то еще программа готовится.

Когда я приехал, у меня была мысль здесь, если буду жив, здоров, если меня не мобилизуют, не посадят в тюрьму, то 12 лет я хотел бы проработать, до 50 лет, и посмотреть, будет ли какой-то результат. И вот каждый год я хотел бы делать по четыре программы. Это две чисто сольные и две лекторийные. Вот ту, которую сейчас мы обсуждали, скрябинская лекторийная программа, это первая, с которой я начал. Теперь поговорим об остальных.

Да, у нас на это всего лишь одна минута остается. Сумеем?

Сумеем. Осталась одна минута на три программы, и это будет, если все будет хорошо, две сольные: одна сольная программа по Рахманинову, это будет в апреле, другая сольная программа по Шуберту, это будет в областной библиотеке в марте, и, возможно, еще одна лекторийная программа по истории русской музыки в целом, когда она будет — неизвестно, скорее всего, после апреля, вероятно, в мае. Вот такие планы, по четыре в год, всего через 12 лет их будет 50.

Интервью НТК-21, январь 2023  года

Уважаемые друзья, здравствуйте. Сегодня нас ждет знакомство с новым солистом Биробиджанской областной филармонии. В студии НТК-21 выпускник Московской консерватории имени Чайковского, пианист Павел Кушнир. Павел, здравствуйте, давайте знакомиться. Хотелось бы побольше о вас узнать, но это можно было бы начать с того момента, где родились, откуда к нам приехали, где росли.

Я родился в городе Тамбове, первые 17 лет жизни провел там, потом 5 лет Москва, 2 года Екатеринбург, 7 лет Курск, 3 года Курган и Биробиджан.

В Биробиджане, если так точно отмеряете года, какой период себе отмерили?

12 лет.

Почему такая цифра?

Случайно сорвалось с языка, когда мне Александр Петрук задал вопрос, на сколько я приехал, насколько я серьезен.

И теперь случайно сорвавшееся надо уже поддерживать.

Ну, это самоисполняющееся пророчество.

Верите в такие самоисполняющиеся пророчества?

Если честно, нет, но, надеюсь, в данном случае один раз сработает.

Довольно широкий ассортимент городов, где удалось побывать. Давайте начнем с родного Тамбова. Особенно интересен момент, когда музыка появилась в вашей жизни. Отвели за ручку в музыкалку или это как-то по-другому произошло?

Музыка всегда была в моей жизни. Всерьез она появилась где-то лет в 14, ну а так с двух лет, с полутора лет. Всю жизнь занимаюсь музыкой. Последние 20 лет профессионально.

В музыкальной школе, очевидно, все шло успешно. Я вот, например, свою музыкалку вспоминаю, как эпоху мучений. Как у вас там все шло?

Ну, мне кажется, музыкальная школа — это всегда эпоха мучений. То есть это в каком-то смысле психологически готовит к тому террору, который представляет из себя жизнь. Очень хорошо готовит. Но потом есть возможность у тех, кто полюбил музыку, забыть музыкальную школу и никогда больше ее не вспоминать. Но мне повезло в том плане, что у меня была очень хорошая учительница. Татьяна Майковна Мкртычева — это моя учительница в музыкальной школе, которая на каждое занятие приносила какую-то маленькую игрушку, всегда с большой добротой терпела все капризы, благодаря которой годы музыкальной школы не стали чистой пыткой, не стали чистым психологическим насилием. И, возможно, благодаря ей не отвратили эти юные годы меня от идей всерьез заниматься игрой на фортепиано. Потом было училище — Тамбовское музыкальное училище, четыре года, с 98-го по 2002.

Тоже, наверное, замечательные педагоги.

Ну, я уже был в том возрасте, когда это не важно.

А консерватория?

В консерватории уже никакого психологического насилия, полная свобода. Занимайся пять лет чем хочешь. Если хочешь, учись играть. Если хочешь, можешь работать, зарабатывать деньги, можешь найти себе богатую невесту и остаться в Москве. Собственно, распорядись этим лучшим временем своей жизни, как тебе нравится. Ну, я как-то так отдался на волю волн от тех людей, с которыми я общался, и все сложилось хорошо.

Все-таки, мне кажется, это был путь учения и работы, самосовершенствования.

Это был путь общения, это был путь наблюдения за гениальными людьми, это был путь вживания в то, как гениальные люди решают задачи искусства. Было удивительно видеть, как за полчаса человек может подготовить сольный концерт, как может просто человек играть так, что все записи великих мастеров, которые ты до этого видел, меркнут, бледнеют, и ты понимаешь, что все это было ширмой, а настоящее творчество может происходить вот в этой комнате общежития в 5 часов утра в присутствии двух бомжей с Садовой и полной комнатой пьяных тел, но при этом можно гениально играть прелюдии Дебюсси на клавиатуре, политой спиртом и подожженной, и видеть проливающиеся из глаз бомжей слезы. Хотя вряд ли им часто приходится слышать классическую музыку, но гениальное исполнение пробивает любую броню.

Здорово, прокомментировать даже не находится слов такую ситуацию, хотелось бы самому в таком оказаться.

Ну это вот первый курс консерватории.

Всего лишь первый. У этих гениев смогли перенять такие умения?

Я думаю, я научился, как не воспринимать всерьез всю мишуру методическую вокруг искусства, все книги Нейгауза и прочее… Стало ясно, что это просто попытки Нейгауза заработать себе на жизнь, не более того. Я понял, что для того, чтобы добраться из точки А в точку Б, нужно просто, чтобы эти точки совпали. То есть никакого пути нет, это все иллюзии и манипуляции.

А как же сделать это совпадение?

А вот как сделать это совпадение? Каждый эти точки совмещает по-своему.

Ну вот спортсмены, например, когда качают пресс, вот эту точку стараются совместить вот с этой. Что делает пианист?

В том-то и суть, что музыка это не спорт. Если в спорте все идет путем тренировок, а там эти точки не совпадут никогда. То есть ты начинаешь с того, что ты не умеешь, ну скажем, бегать стометровку, а потом ты долго бегаешь до тех пор, пока не научишься ее бегать. Нужен тренер, который объяснит, как правильно бегать. В искусстве этого нет.

Но тем не менее в искусстве тоже надо многократно репетировать, то есть тренироваться, работать над техникой. Там тоже важны показатели скорости, энергии.

Так скажем, постфактум.

А что же важно тогда, чтобы гениально исполнить произведение?

Родиться гением и иметь содержание, иметь что сказать. Для того, чтобы что-то сказать, нужно прежде всего иметь содержание. В спорте это не настолько важно. Ты можешь гениально бежать стометровку или бездарно, но все решают просто цифры. За сколько ты ее пробежал. Кто быстрее всех пробежал, тот и победил.

Но вы же не исключаете момент необходимости репетиций, многочасовых бдений, с инструментом работы. Вы ее делаете?

На самом деле, как ни странно, это не нужно. Я с удовольствием это делаю, хотел бы всю жизнь это делать. И чем больше делаю, тем больше мне это нравится. Но на самом деле какая-то глубинная правда заключается в том, что это скорее этическая работа, и она не нужна для искусства. А Руже де Лиль, который вдруг в одну ночь написал бессмертную «Марсельезу», это ближе к тому, что такое искусство, чем вот эти 90% пота. Эти 90% пота — это делается по велениям совести для того, чтобы как-то вот этот аванс, который тебе дали, немножечко вернуть. Но аванс дается даром. Как и все настоящее в жизни, оно дается даром.

И это скорее ремесло, чисто такое утилитарное, ты научился и исполняешь. А настоящее искусство должно от какого-то жара, от огня внутреннего, душевного полыхать.

Нет, все одинаково труд. И ремесло одинаково труд, и творчество одинаково труд. И не стоит противопоставлять ремесло и творчество.

Я не противопоставляю, а желаю разобраться все-таки, понятия есть какие-то, может быть, оттенки и разницы. Говоря о труде, что вы находите в своей работе сейчас здесь, у нас в Биробиджане, в областной филармонии? Как у вас тут идет все?

Прекрасно, очень хорошо. Идеально. То есть лучших условий я бы и не пожелал себе. Я не ожидал, что будет так хорошо, когда собирался приехать.

А вообще, какими судьбами в Биробиджан занесло?

Повторюсь, мне 27 июня позвонил в 10 утра директор Биробиджанской филармонии, Валерий Владимирович Газета, и пригласил меня на прослушивание, которое и состоялось в конце августа. И по его итогам мне оказали честь и заключили со мной контракт, и я работаю.

Вы над чем конкретно работаете? Может быть, уже есть какие-то конкретные, утилитарно говоря, продукты, которые вы уже освоили и готовы предложить нашей публике? За «продукты» извиняюсь, конечно, не тот термин.

Нет, сначала нужно подготовить и исполнить, а потом посмотрим, насколько этот термин подойдет. Будет ли этот термин слишком слабым для того, что удастся сделать, или, может быть, этого еще…

Уже ведь что-то удалось, освоили, есть уже, что людям сыграть, предложить, показать.

Ну, в общем, говоря кратко, я собираюсь в этом сезоне подготовить четыре программы, две из которых будут лекторины и две из которых будут чисто сольные. Пока я из этого успел сделать только одну лекторийную программу, это программа по Скрябину. Она прошла кое-где по области, она прошла разок на стационаре, несколько раз мы ее еще проведем, потом следующая будет сольная программа по Рахманинову, потом будет сольная программа по Шуберту, которую, если все будет хорошо, я собираюсь в марте исполнять в областной библиотеке. И потом, если успеем, уже ближе к лету, в мае, будет еще одна лекторийная программа по истории русской музыки в целом. И вот так, если по четыре программы в год, через 12 лет их будет, я надеюсь, 50, может быть, какой-то вклад в культуру удастся сделать.

Несомненно. А лекторина — это что за формат такой?

Лекторина — это программа, где слово играет такую же роль, как и музыка. Это не программа, где пианист выходит, кланяется и потом два часа играет. Это программа, где пианист иллюстрирует какой-то длинный, но очень интересный рассказ на выбранную заранее тему. Вот в данном случае, если скрябинская лекторина, то это рассказ о жизни и творчестве Скрябина.

Да, и там много интересного можно рассказать. Я вот, например, припоминаю, что Скрябин — первый, кто придумал цветомузыку. Это уже немаловажно. Это большой прорыв в XX веке, с чем мы потом прожили и продолжаем жить уже более ста лет. Когда человек показал, что клавиши не черно-белые, а могут быть разноцветными.

Клавиши с тех пор никто не перекрасил, хотя рояли бывают разных цветов. И цветомузыка, к сожалению, не очень прижилась. И даже произведение, где есть строчка специально для цветомузыки, его практически столь же часто…

Посмотрите любой концерт, любую дискотеку — везде цветомузыка.

На самом деле, цветомузыка на дискотеке, скорее, восполняет недостаток содержания самой музыки. Но это не обязательно должно быть так. Она может и передавать какое-то дополнительное содержание, даже если музыка гениальная. То, что придумал Скрябин, и то, что на дискотеках — это на самом деле одно и то же. Хотелось бы только, чтобы качество самой музыки на дискотеках было выше.

Кстати, интересный момент. Кроме классической музыки, которую вы исполняете, вы наверняка же тоже сам являетесь слушателем. Что слушаете, какие ваши стили, группы, исполнители любимые?

Мой любимый исполнитель — Курт Кобейн. Для меня Курт Кобейн — это идеал артиста. Если, конечно, взять Сергея Васильевича Рахманинова, то понятно, что это более высокий, более возвышенный идеал артиста. То есть это великий артист, который был великим композитором, великим дирижером и величайшим пианистом. Но вообще, на самом деле, как ни странно, такой образ — это исключение. И артистизм в классической сфере не пошел так далеко и не является настолько смелым и настолько человечным, как артистизм в рок-музыке. Потому что истинный идеал артиста — это, на самом деле, рок-звезда. И не столько даже рок-звезда, а панк-рок-звезда. Поэтому для меня идеальный артист — это Курт Кобейн, Иэн Кёртис, Янка Дягилева, Дженис Джоплин.

А литература в вашей жизни присутствует?

Да, я люблю писать, читать и издавать книги.

Что принадлежит вашему перу? Где можно почитать?

Последнее, что я написал, называется «Noёl». Это огромный текст, форма которого в точности повторяет форму книги Кеплера «Гармония мира». Это текст из 117 эпизодов, который разбит на 5 частей, посвящен Фракции Красной армии, в частности Ульрике Майнхоф. Этот текст написан с использованием лексики из 67 языков и нарезки из 117 текстов других авторов всех времен и народов. Я писал его 8 лет, с 2014 по 2022 год. Летом 2022 года, через 2 месяца после того, как мне позвонил Валерий Владимирович, я поставил последнюю точку в рукописи. Вот чем я занимаюсь в свое свободное время.

Потрясающе. Это где-то можно прочитать?

Нет, это останется в рукописи, это не будет издано.

И это не набрано в программе Word?

Нет, не набрано. Я пишу от руки на бумаге.

Ну, а читаете что?

Ну, последнее, что я прочитал, это книга Трумена Капоте «Хладнокровное убийство» или по-английски «In cold blood».

Там находите для себя что-то концептуальное или так, просто время скоротать?

Ну, на самом деле, это интересный социологический срез лицемерного общества конца 50-х годов американской провинции. Это не настолько интересно, как детективный рассказ про убийство. Как раз это слабая сторона. А вот как социологическое исследование, как такое бытописание повседневной жизни, мелочей, которые уже давно канули в Лету, из которых состоит жизнь, это очень-очень интересно.

Жаль, что лицемерие как таковое в Лету еще не кануло.

Ну, 50-е так и не закончились в этом плане. 60-е не смогли, к сожалению, переломить тенденцию.

К стремлению к исполнению великой мечты, полного довольства и ношения масок, очевидно, каких-то человеческих.

К сожалению, молодежная революция 68-го года не поставила мир с головы на ноги. Он так и стоит на голове.

Но это поработали соответствующие структуры, чтобы увести молодежь от правильного пути. Дали им Вудсток, марихуану, рок-н-ролл.

Интернет.

Интернет в том числе. Вы согласны?

Направили эту энергию в безопасное русло. Я слышал такие мысли от умных людей.

А должны были идти путем социализма, очевидно. Нет?

Ну, и такие мысли я слышал тоже от еще более умных людей.

Насколько вы с этими мыслями согласны или не согласны?

Ну, самые умные люди шутят, менее умные люди говорят серьезно. Ну, я думаю, что молодежь просто в последний момент расслабилась. Когда правительство де Голля уже эвакуировалось из Парижа, им нужно было просто брать власть в руки. А там дальше станет видно.

А молодежь пошла на коллаборацию?

Ну, да, в каком-то смысле. Молодежь считает, что будет второй шанс. В этом же идеализм и есть — что всегда будет еще одно чудо, еще одно чудо. Но какое-то из чудес становится последним. Так или иначе. Второй шанс был в 90-е.

Думаете, последний?

Посмотрим. Поживем — увидим.

Главное фото - Антона Веселовского. Книга Павла Кушнира "Мазурки по средам" на сайте издательства Freedom Letters