«Бродский должен был ударить пилота кирпичом». Отрывки из мемуаров Маши Слоним о Бродском, Солженицыне и войне в Чечне

1974. Почему я решилась на эмиграцию. Арест и высылка Солженицына

Я никогда не была на передовой диссидентского движения. Зато я знала английский, к нам приезжали иностранцы, приходили иностранные журналисты, поэтому у меня была возможность передавать им самиздат для отправки на Запад. Да и тамиздат у нас водился. В шестидесятые и семидесятые годы мама часто ходила в американское посольство, где атташе по культуре устраивал приемы для московской интеллигенции. Оттуда она приносила изданные «ИМКА-пресс» и «Посевом» всякие запрещенные книжки.

Помню, так у нас появился «Доктор Живаго» — маленький компактный томик на тонкой-тонкой бумаге. На «почитать на одну ночь» выстраивалась очередь друзей, а я, воспользовавшись знанием фотографии и тем, что дома стоял увеличитель, снимала книги на фотопленку и раздавала желающим для печати. Помню, как у нас в доме появился «Архипелаг ГУЛАГ» — вскоре после выхода на Западе. Я сразу же начала его читать и собиралась впоследствии передать товарищам, но как-то неосторожно оставила на журнальном столике.

В один из тех дней к Антону в гости зашел его старший друг Юрка. «Ой, тетя Маша, а дайте мне эту книжку, я ее своей учительнице покажу, а то она книжку ругает, а сама не читала». Я что-то промямлила в ответ, книгу, конечно же, не дала, а потом сказала Антону: «Ты что, не понимаешь, что такие книжки показывать нельзя?», а он вполне разумно мне ответил: «А что же ты тогда такие книги по квартире разбрасываешь?»

Антон понимал многое. К примеру, он был в курсе того, что за нами постоянно следили. Он подходил к окну и говорил: «Стоят». А стоял целый микроавтобус. Этот микроавтобус начал ездить за мной по пятам, когда я принимала участие в вывозе архива и библиотеки Александра Солженицына на Запад после его ареста.

Я была одной из первых, кто узнал об аресте и рассказал об этом западным журналистам. Дело было так. Поздним февральским вечером, ближе к ночи, в моей квартире на Бутырском Валу раздался звонок. В трубке — сдавленный голос Екатерины Фердинандовны, тещи Солженицына, мамы моей подруги Натальи Светловой: «Саню забрали!».

Не помню, была ли у нас договоренность, что я начну обзванивать иностранных корреспондентов сразу же, как узнаю об аресте. Но это не важно: я знала, что делать.

Я была счастливым обладателем ценного справочника — он вроде бы назывался Moscow Calling. В справочнике были адреса и телефоны всех московских бюро иностранных СМИ. Справочник издавал Виктор Луи вместе со своей английской женой Дженнифер. За глаза Виктора называли Луй: все знали, что он сотрудничал с КГБ и вообще был страшно мутным типом.

За Виктором Луи тянулось множество темных историй, и по крайней мере одна из них как раз была связана с Александром Исаевичем.

Главный редактор «Нового мира» Александр Твардовский в 1967 году решил напечатать «Раковый корпус» Солженицына, однако Политбюро наложило запрет. Твардовский отчаянно боролся, пытаясь пробить публикацию романа, но вдруг выяснилось, что рукопись уже давно переправлена кем-то на Запад и готовится к публикации. Этим «кем-то» и был Виктор Луи, который каким-то образом завладел экземпляром рукописи «Ракового корпуса» (украл ее). Говорили, что он по поручению КГБ передал ее другому нечистоплотному персонажу, Флегону, чтобы заблокировать публикацию в «Новом мире». Флегон продал «Раковый корпус» небольшому английскому издательству The Bodley Head. И после того, как роман вышел в этом издательстве в 1968 году, о новомировской публикации можно было забыть.

Оказавшись на Западе, Солженицын пытался судиться с Флегоном, но потом плюнул и отказался от этой идеи. Историю с воровством рукописи и незаконным изданием на Западе Солженицын описывает в своей книге «Бодался теленок с дубом».

Эпизод с воровством рукописи Луем и незаконной публикацией на Западе произошел в 1968 году. Иронично, что именно его, луевским, справочником телефонов иностранных корпунктов я воспользовалась 12 февраля 1974 года, чтобы оповестить иностранные СМИ об аресте Солженицына.

Александра Исаевича увезли на Лубянку — на допрос и для предъявления обвинения. Семья и знающие люди опасались, что ему будет предъявлена статья 64 «Измена родине», которая предусматривала лишение свободы на срок от десяти до пятнадцати лет с конфискацией имущества или смертную казнь с конфискацией имущества.

Измена родине заключалась в авторстве романа «Архипелаг ГУЛАГ», главы из которого за месяц до этого, в январе 1974 года, начали читать по радио «Свобода».

Сразу после ареста было непонятно, какую из статей выберут. В конце концов Солженицына все же решили выслать и лишить советского гражданства. На следующий день его одели в казенную гэбэшную одежду и самолетом доставили во Франкфурт-на-Майне.

Больше всего Солженицын опасался конфискации архива — мы знаем об этом из его воспоминаний. К тому же я прекрасно помню тогдашнюю реакцию его жены Наташи. Архив частично хранился у них дома, в квартире в Козицком переулке, и его надо было как-то вывезти и передать за границу. Это можно было сделать только через дипломатов и иностранных журналистов.

Многих из этих журналистов я знала лично, поэтому была в числе тех, кого Наташа попросила помочь переправить архив. С минуты на минуту его могли изъять. Ко всеобщему удивлению и облегчению, сразу гэбэшники этого почему-то не сделали. Я помню, как приходила в Козицкий с огромной спортивной сумкой, набитой памперсами для Степы, восьмимесячного младшего сына Солженицыных.

Тогда, в 1974 году, в магазинах ненадолго появилось это чудо, но потом так же неожиданно исчезло. В общем, идея конспирации заключалась в том, что я прихожу и ухожу с набитой сумкой, а если вдруг остановят, то увидят памперсы, которые я несу в помощь молодой матери. И зачем-то их же и уношу: уходя, я закрывала книги и бумаги слоем памперсов. Идиотизм, конечно.

Впрочем, меня никто так и не остановил, хотя следили постоянно и даже не скрывали этого. От моего дома на Бутырском <Валу — The Insider> до самого Козицкого переулка меня сопровождал тот самый белый микроавтобус, который, скорее всего, был напичкан подслушивающей аппаратурой…

Поездки в Козицкий осложнялись тем, что у моей собаки Кути в те дни была течка. Ее я, конечно, оставляла дома, но за мной все время увязывался ее обожатель — шелудивый дворовый пес. Он прыгал за мной в троллейбус на Бутырском Валу, а потом пытался вскочить и в следующий троллейбус, который шел от Белорусского <вокзала — The Insider> до площади Пушкина. Однажды какой-то мужик жестоко спихнул его с площадки, ударив ногой. Бедный пес не смог сопровождать меня до самой квартиры Солженицыных. Зато гэбэшники делали это беспрепятственно. Непонятно, почему меня не останавливали и не обыскивали на выходе из квартиры «изменника родины».

Журналисты, участвовавшие в операции, носили небольшие самодельные значки с буквой А — «Архив» или Archive. Операция прошла на удивление успешно. Видимо, приказа изъять солженицынский архив не поступало. Его не забрали во время ареста: тогда вообще обыска не было. Не изъяли архив и у тех, кто выносил его из квартиры.

В наследство от Солженицыных я получила старый зеленый раскладной диван-кровать, который простоял у меня на Бутырском до самого моего отъезда и звался «солженицынский». Он был непрочным и постоянно разъезжался, но мы относились к дивану с большим пиететом. После моего отъезда он перешел к кому-то из друзей. Такой музейный экспонат никому и в голову не приходило выбросить на помойку!

Над всеми, кого еще не арестовали, нависло предчувствие опасности. Вся эта атмосфера действовала и на мою маму. Она постоянно помогала арестованным и их семьям, но все равно волновалась за меня, особенно после очередного допроса на Лубянке.

Уезжать я не хотела и ареста почему-то не боялась, хотя многие из моих близких друзей уже были арестованы и сидели, а меня вызывали на допросы, ко мне приходили и с обысками. Мне было интересно жить той опасной жизнью, уходить от слежки, прятать и передавать иностранным журналистам документы самиздата. А еще надо было помогать тем, кто сидел, готовить для них передачи и оповещать мир о том, что с ними происходит.

Но моего ареста очень боялась мама. Ей было тревожно не только за меня, но и за семилетнего Антона, который в случае моего ареста оказался бы без обоих родителей: ведь его отец, Гриша Фрейдин, жил к тому времени в Калифорнии и не мог видеться с сыном.

В конце концов мама уговорила меня подать заявление в ОВИР на выезд. Невзирая на свою любовь ко мне, а скорее именно из-за этой беззаветной любви, мама выбрасывала своего ребенка из «горящей избы».

1973. Бродский. Москва — Нью-Йорк

С Иосифом Бродским я познакомилась через родителей, хотя его стихи я читала в самиздате и до знакомства. Иосифа к нам направила Анна Андреевна Ахматова, которая, по его рассказам, напутствовала его примерно так: «Там у Литвиновых есть красивая девушка Маша, так Вы влюби́тесь в нее».

Первым с Иосифом встретился мой папа, который лепил портрет Ахматовой. Она позировала папе несколько раз, а однажды Иосиф сопровождал ее на очередной сеанс в мастерскую на Верхней Масловке. В тот день в мастерскую, зная, что там будут такие гости, зашла моя мама. Так началось их знакомство, а потом и дружба. После этого Иосиф часто заходил в гости на Миусскую, где читал свои стихи всей семье. Бывал он и в папиной мастерской и тоже позировал ему. Во время работы они читали друг другу стихи. Мой папа очень любил поэзию, он ценил Иосифа как поэта и привязался к нему по-человечески. Симпатия была взаимной.

Портрет, отлитый в бронзе, сохранился, кажется, он находится в Русском музее, но проходит как «Мужской портрет». Так его пришлось назвать, когда он впервые был выставлен на папиной посмертной выставке в выставочном зале на Беговой. Имя Иосифа Бродского публично произносить было нельзя. Шел 1973 год, за год до этого Бродского вынудили уехать из Союза.

С мамой Иосифа связывала потом многолетняя дружба. Бродский часто навещал ее в Брайтоне, где мама жила после отъезда из Союза. Однажды он даже чуть не погиб там. В гостинице, где он остановился, ИРА (Ирландская республиканская армия) устроила страшный теракт. В октябре 1984 года, во время съезда консервативной партии в Grand Brighton Hotel, было совершено покушение на Маргарет Тэтчер, тогдашнего премьер-министра, и членов ее кабинета. Тогда погибли пять человек, так что опасность была серьезной.

История со взрывом, прогремевшим так близко, щекотала Иосифу нервы. Ему такое нравилось, его всегда привлекали опасные приключения. Чего стоит история с планом захвата самолета! В конце 1960 года Иосиф и его знакомый Олег Шахматов собрались бежать из Советского Союза. Они хотели захватить в Самарканде небольшой пассажирский Як-12. Иосиф должен был ударить пилота кирпичом, а Шахматов, профессиональный летчик, тогда перехватил бы штурвал и направил самолет то ли в Иран, то ли в Афганистан.

План отменили в последний момент, когда Иосиф понял, что не сможет ударить пилота. Его потом допрашивали, а заложил его Шахматов. Когда он рассказывал нам эту историю, мне казалось, что это всего лишь романтические мальчишеские фантазии, но, судя по опубликованным позднее документам, все было всерьез.

Иосиф и мама взахлеб говорили о книгах, о поэтах и поэзии. Помню, Иосиф как-то сказал: «Вот Таня, в отличие от вас с Верой, настоящая леди». Меня это тогда удивило: мама не вела себя как леди и одевалась просто и без особых изысков. Но я понимаю, что он имел в виду. Как и многие, кто знал маму, он чувствовал ее уникальность и артистизм, которые были сродни аристократизму.

Приезжал Иосиф и ко мне на Бутырский Вал. Я старалась приготовить для него что-нибудь особенное, но почти каждый раз Иосиф говорил: «Прости, Киса, поел по дороге в пельменной». Как-то раз он показал мне эту свою любимую пельменную по дороге к моему дому, на углу улицы Горького и Бутырского Вала. Ничего особенного: советская забегаловка, пластмассовые столы, за которыми не только ели пельмени и жаркое с коричневым соусом, но и распивали водку в стаканах из-под компота. А пельмени там были и правда вполне приличные, я как-то попробовала.

Однажды Иосиф приехал с несостоявшихся съемок из Одессы и ночевал у меня в квартире на Бутырском Валу. На Одесской киностудии его сначала утвердили на роль командира по фамилии Рабинович в фильме то ли про Гражданскую войну, то ли про Великую Отечественную, но в конце концов снимать не стали: из Москвы пришел запрет. В общем, поматросили и бросили.

Иосиф расстроился: ему льстило, что его пригласили сниматься. Но главным образом он расстроился из-за того, что для роли его успели там побрить наголо. Его герой был лысый. В Москве ему предстояло ходить по гостям и по редакциям: он тогда все еще надеялся, что его напечатают! На Одесской студии ему выдали рыжий парик, который Иосиф в тот приезд в Москву не снимал. Спал он у меня на полу — тоже в парике, и все время пытался придерживать его рукой, даже во сне. Иосиф боялся, что парик собьется и у моего маленького сына Антона будет детская травма, если он это увидит.

Парик не помог: хождения по редакциям результата не дали. Запрет на публикацию стихов Бродского был жестким. А Антон довольно легко перенес зрелище спящего на полу Бродского со сбившимся набок париком.

Вскоре после того, как Иосиф эмигрировал (а я еще оставалась в Москве), я передала пленки с его стихами в Америку через старого приятеля Джерри Шехтера, который одно время был шефом бюро журнала «Тайм» в Москве. В 1972 году Генри Киссинджер приехал в Москву в рамках подготовки саммита Никсона и Брежнева. С Киссинджером приехал и мой приятель Джерри. Встреча с Джерри была похожа на кадры из какого-то шпионского фильма. Встретившись у Центрального телеграфа, мы медленно, как бы прогуливаясь, пошли по улице Огарева (ныне Газетный переулок) в сторону улицы Герцена (ныне Б. Никитская). Сердце у меня билось: в кармане я держала маленькие черные цилиндры с фотопленками отснятых страниц со стихами, которые я должна была как-то незаметно сунуть в карман дождевика Джерри. Я не знала, следят ли за нами или нет, но тогда и за мной следили часто, а уж за Джерри, который приехал с самим Киссинджером, следили наверняка.

На углу напротив Центрального телеграфа «на атасе» стоял мой друг Гарик Суперфин. Непонятно, что бы он сделал, если бы меня схватили — наверное, срочная новость оперативно появилась бы в «Хронике текущих событий» и на «вражеских голосах». Гарик признался мне потом, что тоже дрожал от страха, стоя на углу и наблюдая за мной и Джерри.

Минут через пять мне удалось, взяв Джерри под руку, засунуть ему в карман эти пленки. Спокойным шагом мы дошли до улицы Герцена, где и расстались. Я шла домой, стараясь не оглядываться, но в любой момент ожидала ареста. Кажется, в тот приезд Джерри вывез и мемуары Хрущева, которые вскоре были напечатаны в США.

Была и еще одна тайная встреча, связанная с Иосифом. В центре Москвы, где-то в районе Таганки, я встретилась с музой Бродского, матерью его сына Мариной Басмановой. Целью встречи была передача ей денег от Иосифа, который тогда уже жил в Америке. Это не были доллары: в те годы операции с долларами были фарцовкой, и за это можно было надолго сесть.

В то время я получала «чеки-D», на которые можно было отовариваться в магазинах «Березка», где было все. Магазины обслуживали иностранцев и таких счастливчиков, как я. Кто-то мне посоветовал официально оформить в Инюрколлегии алименты на ребенка от отца, проживающего за границей. И вот через Инюрколлегию я ежемесячно получала от Гриши двести долларов, которые выдавались мне в виде «чеков-D».

О том, чтобы Иосиф Бродский мог оформить таким же образом алименты, и речи в те годы быть не могло. Скорее всего, он перевел Грише деньги: они дружили и часто общались, — и попросил переслать их мне с тем, чтобы я передала Марине. Операция прошла успешно.

Это была моя вторая встреча с Басмановой. Впервые я увидела ее на проводах Иосифа у Мики (Виктора) Голышева, замечательного переводчика и близкого друга Бродского. Помню, как Марина тихо и почти незаметно вошла в набитую близкими друзьями Иосифа квартиру на Тишинке, а вскоре так же тихо исчезла. Басманова в тот вечер молчала, была загадочна и, как мне показалось, пыталась спрятать лицо под какой-то шалью.

Наша дружба с Иосифом продолжалась и в эмиграции. Вскоре после моего приезда мы встретились в Нью-Йорке. К тому времени он жил в Америке уже года два. В мои первые месяцы в Нью-Йорке он меня опекал и даже как-то раз сводил в легендарный (и очень дорогой) ресторан Four Seasons.

Я оказалась в Нью-Йорке, поскольку США были местом назначения моей эмиграции. Туда (и только туда!) у меня была въездная виза «на постоянное место жительства».

По дороге в США я остановилась на пару недель в Лондоне и сдала необходимый для работы на Би-би-си тест — перевод какого-то текста на русский, но понятия не имела, предложат мне контракт или нет. Через восемь месяцев контракт все-таки пришел. Но тогда, в Нью-Йорке, я не знала, что делать и как зарабатывать на жизнь. Эмигрируя из Союза, я понимала, откуда бегу, но не знала куда. С присущим мне легкомыслием я надеялась, что дорога куда-нибудь да вырулит, счастливая звезда выведет и все каким-то чудесным образом сложится...

Практичные американские друзья хотели меня пристроить хоть куда-нибудь. Одни — в какое-нибудь нью-йоркское издательство, в надежде, что там я познакомлюсь с успешным писателем и выйду замуж. Другие предлагали мне найти работу в ювелирном магазине. А однажды, в самом начале моей жизни в Нью-Йорке, меня даже пытались выдать замуж за молодого помощника Генри Киссинджера!

Мои старые друзья, американские журналисты, работавшие в начале семидесятых в Москве, пригласили меня в Вашингтон на званый обед. Помимо «жениха» и американских политических журналистов, на этом обеде был даже Збигнев Бжезинский! Помощник Киссинджера мне совсем не понравился, так что я вернулась в Нью-Йорк без жениха и определенных планов на жизнь.

Но именно Иосифу я обязана своей первой работой в Америке.

«Старуха, ты в маразме», — сказал он, услышав мой ответ на вопрос о планах на жизнь: «Не имею понятия».

Бродский, уже поживший какое-то время в Нью-Йорке и знавший меня, был более реалистичен, чем мои прекраснодушные американские друзья. В тот же день он купил мне и Антону билеты в Детройт, а потом уж позвонил Карлу и Эллендее Проффер, создателям издательства «Ардис», чтобы сообщить, что вот-вот к ним прибудет Маша с сыном Антоном. Я была знакома с Профферами: в начале семидесятых они часто приезжали в Москву, у нас были общие друзья, в том числе и Иосиф, стихи которого они издали на Западе одними из первых. Но, как позднее написала в своей книге «Бродский среди нас» Эллендея Проффер, Иосиф даже не спросил ее, нужна ли в «Ардисе» мало что умеющая Маша Слоним, да еще и с семилетним сыном. Просто поставил их перед фактом моего неминуемого приезда. Это было вполне в духе Бродского: решать, что кому нужно, не спрашивая непосредственных участников и заинтересованных лиц.

Перед отъездом из Союза мама умоляла меня: «Пожалуйста, не иди работать в “Ардис” и на Би-би-си». Она ничего не имела против американского издательства или Би-би-си. Просто мама хотела, чтобы я поступила в университет и получила нормальное американское образование, а не шла по легкому и очевидному пути — работа в русскоязычном издательстве или на русскоязычном вещании.

С диагнозом Иосифа я, кстати, охотно согласилась. Я действительно была если не в маразме, то в каком-то сне: мне все казалось понарошку, включая и мою новую жизнь.

1987. Бродский — нобелиат

Иосиф Бродский нежно любил Англию. Это ощущалось, и когда мы гуляли с ним по Лондону, да и в его лондонских стихах («Темза в Челси», «В Англии»).

Первый раз Иосиф прилетел в Лондон летом 1972 года. Он прибыл из Вены в сопровождении своего кумира, великого английского поэта Уистона Хью Одена, а в Хитроу его встречала жена поэта и эссеиста Стивена Спендера. С ним Иосиф раньше не был знаком, но именно Спендер познакомил английскую интеллигенцию с Бродским еще в 1964 году. Тогда он опубликовал в англо-американском литературном журнале Encounter перевод записей ленинградского суда над Бродским, сделанных Фридой Вигдоровой.

Англия стала первой страной, где Бродский оказался после изгнания. Вена была лишь перевалочным пунктом. В Лондоне он почти никого не знал, но с с самого начала его опекали и нянчились с ним его любимые поэты — Уистон Хью Оден и Стивен Спендер. После трех недель в Лондоне Иосиф отправился в Детройт, но в течение всей своей жизни на Западе возвращался в Лондон, почти как домой. Водная стихия острова, стихия английского языка и, конечно же, английская поэзия — все это было для него родным.

Иосиф, по его собственным словам, с юности испытывал «восторг от английского языка», и этот его восторг невозможно было не заметить. Он играл, будто жонглировал русскими и английскими словами, обожал двуязычные puns (игру слов), писал шутливые стихи и стишки, искусно смешивая английский и русский. В Америке Бродский стал писать блестящие эссе на английском. В Лондоне жили его близкие друзья еще по Ленинграду, Диана и Алан Майерс. Алан, по признанию многих, был лучшим переводчиком стихов Бродского на английский, и Иосиф оценил его переводы больше всех других.

Им, Диане и Алану Майерс, он посвятил цикл замечательных стихов «В Англии». Я познакомилась и подружилась с ними благодаря Иосифу, и Диана стала моей близкой подругой.

Я не собираюсь заниматься литературоведением, поэтому лучше расскажу про один очень важный день из жизни поэта Иосифа Бродского в Лондоне. Я была свидетелем и даже в какой-то степени участником событий того дня.

Реакцию Иосифа на присуждение ему Нобелевской премии по литературе первым увидел другой живой классик, писатель Джон Ле Карре. В тот день он обедал с Иосифом в китайском ресторане. Джон замечательно описал этот эпизод в своей книге «Голубиный туннель».

Они с Бродским были не близкими друзьями, а просто знакомыми, поэтому он не совсем понял, почему выбор Иосифа пообедать в ресторане в тот день пал на него с женой. Да и говорить было особо не о чем: Ле Карре признается, что стихов Бродского он не понимал, ценил его эссе про Ленинград (сборник эссе, которые были написаны Бродским по-английски, Less Than One, вышедший в США в 1986 году; на русском в России был опубликован под названием «Меньше единицы»). Ле Карре был тронут его отношением к покойной уже Ахматовой. Охотно допускал, что и Бродский тоже не прочел ни одной его книги.

В тот день Иосиф, по словам Ле Карре, был мил — в значительной степени благодаря нескольким выпитым двойным виски «Блэк Лейбл», хотя хозяйка дома, где остановился в тот приезд Иосиф <речь идет о Рене, жене австрийского музыканта Альфреда Бренделя — The Insider>, «дама обширных культурных связей» , как он ее описывает, просила не давать Иосифу пить и курить из-за его проблем с сердцем. В какой-то момент эта дама появилась в ресторане и, задыхаясь от волнения, сказала: «Иосиф, вам присуждена премия!» «Какая премия?» — спросил Иосиф, глубоко затянувшись сигаретой. — «Нобелевская!»

Дальше я приведу дословно рассказ Ле Карре о реакции Иосифа на это известие: «Иосиф быстро закрывает рот рукой, будто хочет удержать уже готовые сорваться с языка какие-то ужасные слова. Он обращает ко мне умоляющий взгляд, он прямо-таки просит о помощи — да без толку: ни я, ни моя жена ни малейшего представления не имели, что Бродский был выдвинут на Нобелевскую премию, а уж тем более что сегодня объявляют лауреатов. <...> Иосиф делает последний глоток любимого виски, мучительно долго поднимается на ноги. Обнимается с хозяйкой, принимает ее поздравления. Мы с женой поздравляем его тоже. Затем стоим вчетвером на залитом солнцем тротуаре. Мы с Иосифом друг напротив друга. Такое вдруг возникает чувство, будто я прощаюсь с товарищем-заключенным, которого увозят в ленинградскую тюрьму. Со свойственной русским порывистостью Иосиф крепко обнимает меня, затем берет за плечи, отстраняется, и я вижу, как на его глазах выступают слезы.

— Начинается год болтовни, — говорит Бродский, а затем его уводят на допрос — Иосиф не сопротивляется».

В отличие от Джона Ле Карре, я знала о том, что в этот день должен быть объявлен лауреат. Более того, благодаря работе на Би-би-си я оказалась в курсе этого эпохального события даже раньше дамы «с обширными культурными связями», которая узнала об этом от осаждавших ее дом журналистов. Мне же позарез надо было заманить Бродского к нам в студию. Это удалось благодаря моей коллеге и давней подруге Иосифа Лиз Робсон. Она привела Бродского буквально за руку в «Буш Хаус», где мы с ним, оба обалдевшие от новости, вышли в прямой эфир. К тому времени Би-би-си уже перестали глушить, но стихи Бродского в Союзе еще не печатали, они ходили только в самиздате.

Когда я сейчас слушаю это интервью, мне становится неловко и хочется записать все заново. Я такая скованная, задаю не те вопросы, то говорю ему «вы», то перехожу на «ты»... Да и лауреат был явно в состоянии шока.

Зато вечером того дня мы все расслабились. Иосиф позвонил Ляле (так мы все называли Диану Майерс) и сказал: «Обзвони своих!» И все «свои», в основном его друзья из России, собрались у нее в квартире, чтобы отметить это невероятное событие. Никто из нас еще не успел поверить в то, что это происходит на самом деле! Среди «своих» было только двое англичан: Фейс Викзелл, насколько я помню, старая любовь Бродского еще с ленинградских времен, и какой-то английский поэт. Был Слава, Фима Славинский, моя сестра Вера Чалидзе и еще кто-то, но остальных я уже не помню...

Ляля то ли сама приготовила люля-кебабы, то ли купила их в одном из хэмпстедских «дейли», но они в тот день были главным угощением, потому что больше всего походили на котлеты, которые Иосиф обожал. Что пили — не помню, но пьяные мы были не от выпивки. Мы все чувствовали себя причастными к чуду, и от этого голова кружилась сильнее, чем от алкоголя.

Мне приятно вспоминать, что из всех своих именитых лондонских друзей (а их у Иосифа к тому времени набралось немало) он в тот вечер выбрал нас, «своих».

А потом было торжественное вручение в Стокгольме. Меня не было в списке гостей, которых Иосиф пригласил на вручение, его личными гостями были великий литовский поэт Томас Венцлова и шведский русист и переводчик Бенгт Янгфельдт с женой Леной. Зато Би-би-си откомандировала меня в Стокгольм для освещения этого исторического события. Иосиф по блату, но под строгое эмбарго дал мне текст своей нобелевской лекции. Я пообещала ему, что Би-би-си не передаст речь, пока Иосиф не начнет произносить ее в стокгольмском зале. Удивительно, но в роскошной гостинице, где мы все, журналисты и гости, остановились, не было факса, поэтому я, запихнув бесценные страницы в сумку, побежала на ближайшую почту, где, как мне сказали, был факс. Дорога до почты была очень скользкой, декабрьские стокгольмские улицы покрыты льдом, но мне удалось вовремя передать в Лондон текст, который был озвучен в эфире почти одновременно с тем, как Иосиф читал свою нобелевскую лекцию в Шведской королевской академии.

Накануне торжественного вручения премии мы все сидели в холле гостиницы и болтали. Кто-то из нас спросил Иосифа, поедет ли он теперь — после нобелевки — в Ленинград? К тому времени его родители уже умерли, так и не получив разрешения на выезд, чтобы повидаться с сыном. На этот вопрос Иосиф, как и раньше, уверенно ответил: «Нет!»

1994-96. Чеченская мясорубка

Именно в Чечне я поняла, что военным журналистом быть не хочу!

Во время первой чеченской войны я несколько раз ездила в Чечню со съемочной группой Би-би-си. Мы снимали для вечерней аналитической программы Newsnight, которая выходила каждый будний день. Главной темой выпусков тогда была чеченская война. В первую чеченскую войну (декабрь 1994 года — август 1996 года) журналистам, в том числе и иностранным, было совсем не трудно попасть на войну — в отличие от второй, начавшейся уже при Путине. Обычный маршрут был через Дагестан или через Ингушетию, где был один небольшой аэродром, который иногда принимал рейсы. Но добираться до Чечни с нашим безразмерным багажом было нелегко. Обычно группы Би-би-си возили с собой по меньшей мере две громоздкие камеры BETACAM, кучу кассет, множество осветительных приборов, не говоря уж о съемочной группе, в которой бывало не менее четырех-пяти человек. Мы ночевали в Назрани, а в Грозный ездили лишь на съемки: жить там было небезопасно, да и негде. Но однажды съемки в Грозном затянулись, и мы оказались в городе уже после наступления комендантского часа. Российский военный вертолет, который забросил нас из Моздока, давно уже улетел без нас. Звуки стрельбы раздавались то с одной, то с другой стороны пустой дороги. Наступил вечер, и было совершенно непонятно, где нам заночевать.

Это была одна из самых страшных поездок в Чечню — во многом из-за режиссера-англичанина, которого прислала Би-би-си. Он был идиотом. Чарли, назовем его так, знал русский, но совершенно не врубался, что происходит вокруг. Самое важное в любой опасной ситуации — это полное взаимопонимание в группе. С Чарли взаимопонимания не было. Мне приходилось работать с ним и раньше, помню, как однажды наш оператор, тоже англичанин, давно работавший в Москве, просто отказался продолжать съемку после очередной идиотской выходки Чарли. Тогда мне пришлось уговаривать его продолжить снимать, раз уж мы приехали в такую даль. Кажется, это тоже было в Чечне, но не поручусь.

И в этот раз мы застряли в Грозном после наступления комендантского часа благодаря Чарли: он игнорировал мои предложения сворачивать съемку и искать транспорт назад, в Назрань. «Ночевка? А вот же!» — и Чарли широким жестом показал на полуразрушенные, стоявшие вдоль дороги дома, вокруг многих из которых наверняка были установлены растяжки. Наконец на дороге появился грузовик с эмблемой Красного Креста. Пытаясь его остановить, я встала посреди дороги, раскинув руки в стороны. Грузовик остановился.

Оказалось, что это не обычный Красный Крест, а волонтерский, снаряженный на деньги Джорджа Сороса. В кузове сидели русские ребята в куртках с логотипом Красного Креста. Брать нас в машину они отказывались, потому что сами ночевали полулегально на российской военной базе в Грозном. Я бессовестно давила на их гуманизм, доброту и эмпатию, и в конце концов они согласились тайно провезти нас на базу.

Закидав съемочную группу и наши железки своими куртками с эмблемой Красного Креста, они провезли нас через блокпост и провели к своей палатке. Было уже темно. Ребята умоляли нас сидеть тихо и ничем себя не выдавать. Чарли, как положено воспитанному англичанину, переоделся в пижаму и вышел из палатки, чтобы почистить зубы, громко и при этом гортанно полоская горло. Тихо говорить Чарли не умел. Он напоминал Берти Вустера, героя гениальных книг Вудхауса «Дживс и Вустер». Тогда все обошлось, хотя нервы он нам всем попортил изрядно. Всю ночь мы ждали разоблачения и выдворения с базы.

В ту же поездку я впервые увидела убитого человека. Немолодой чеченец, гражданский, которого накрыл российский снаряд, когда он находился в машине. Его привезли к администрации, где мы в тот момент снимали, и на наших глазах тут же завернули в ковер и подготовили к похоронам, а я долго еще не могла прийти в себя.

В один из дней, когда мы снимали неподалеку от чеченской деревни, к нам стала приближаться колонна танков. Из первой машины выпрыгнул офицер с криком «Прекратить съемку!». Наш опытный оператор поставил камеру на землю и выключил зеленый огонек (индикатор, что съемка идет), но мотор не выключил. Очень уж эффектно, как ему казалось, должны были выглядеть кадры надвигающихся на зрителя гусениц. Офицер не поверил, что съемка прекратилась, и приказал нам лезть в танки. Он собирался отвезти нас к своему начальнику на командный пункт, до которого было где-то с полкилометра. Внутри танка, в который я попала, сидели новобранцы — прыщавые и напуганные. Мне было не по себе в этом железном гробу, им, судя по всему, — тоже.

Нас привезли к командному пункту на другом конце долины. В конце концов начальник решил не применять к нам страшных мер, а лишь приказал больше там не появляться. Танкистам он велел отвезти съемочную группу туда, откуда нас забрали. Оператор не мог упустить такой уникальной возможности и попросил разрешения снять с брони другого танка проезд нашего и момент, когда мы из него выгружаемся. Кадры получились эффектными, и все, кроме меня, остались довольны. Режиссер решил использовать их в репортаже, который вечером должен был пойти в эфир. Моя мама жила в Англии и каждый вечер смотрела Newsnight, следила за событиями в Чечне, но не подозревала, что я нахожусь там. Сережа врал ей и говорил, что я отдыхаю где-то на Кавказе. Пытаясь оградить маму от шока, я позвонила своей подруге Лезли, продюсеру Би-би-си в Москве, и попросила ее созвониться с мамой и мягко подготовить к репортажу и картинке, где я почти выпадаю из танка. Лезли спешила и лишь коротко бросила маме: «Таня, смотрите Newsnight сегодня вечером». Мама посмотрела. Хорошо, что у нее было здоровое сердце!

В Чечне нас принимали очень радушно. Вначале я думала, что они просто рады, что журналисты освещают войну, которую проклинали все мирные жители, которых мы встречали: и чеченцы, и немногие русские, оставшиеся там. В разговорах с нами они одинаково кляли и Дудаева, и Ельцина. Но потом нам несколько разных местных жителей объяснили, почему чеченцы так радушно нас принимали. Будто бы по какому-то древнему поверью, записанному в старых книгах, в Чечню должны прийти англичане, которые всех спасут! Увы, мы чеченцев не спасли, но пытались честно показывать, что сделала с ними война.

Боевые действия, кроме случайных обстрелов, мы не снимали, этим занимались новостники, а мы в основном делали длинные сюжеты о том, что происходило с людьми, попавшими в эту мясорубку. У нас было время снимать мирных жителей — настоящих жертв той войны. Помню, как было невыносимо видеть стариков, собравшихся в уцелевшей комнате разбомбленного дома на площади Минутка, где накануне шли ожесточенные бои. Они не знали, куда бежать, где прятаться. Дрожащими руками старики перебирали последние лекарства, показывали их нам: вот от сердца, вот от желудка, а вот осталось немного болеутоляющих. Это было все, что у них осталось.

Поделиться с ними нам было нечем: мы уже раздали все лекарства, которые привезли с собой. Несколькими днями раньше мы случайно наткнулись на дом престарелых. Это было страшное зрелище. В полуразрушенном одноэтажном сером здании окна были выбиты взрывами, текли краны, во дворе поваленные деревья, а чудом выжившие в этом аду худые, больные и брошенные старики и старухи в старых пижамах и халатах потерянно ходили по пустым коридорам. Хотелось забрать их оттуда, куда-нибудь перевезти, но никакой возможности сделать это у нас не было. Мы оставили все лекарства, которые у нас были с собой, и поехали дальше. Аня Политковская набрела на такой же дом престарелых и организовала эвакуацию стариков. Она перестала быть журналистом, а стала спасателем. Мы же двинулись дальше, на следующий объект съемки. У нас все было расписано по минутам: съемка, монтаж и запись закадрового текста, а вечером перегон материала в Лондон.

На вторую чеченскую иностранных и независимых журналистов уже так легко не пускали. Российские власти сочли, что в первой чеченской сторона Дудаева выиграла информационную войну благодаря тому, что все западные журналисты и журналисты независимых изданий освещали войну, находясь и с той, чеченской стороны фронта. Ни одна из британских съемочных групп, с которыми я работала, аккредитацию на вторую чеченскую так и не получила.

К тому времени я поняла, что военный журналист из меня никогда не получится. Мне было больно за людей, попавших в эту мясорубку, и, если честно, просто страшно. Выражение «испытать животный страх», как я тогда поняла, вовсе не метафора. Именно в Чечне я это остро ощутила. Когда ты видишь и слышишь, как в небе низко кружит вертолет, как где-то рядом падает и взрывается снаряд, то внутри у тебя, в животе, все обрывается. До сих пор у меня перед глазами бегущие в панике женщины и коровы, над которыми кружит российский вертолет. Мы тогда снимали с холма село Самашки, и картина была как в кино. Только это было по-настоящему, а я тогда начала понимать чеченцев, которые ненавидели ясную погоду. Уж слишком хорошей была видимость.

Из той экспедиции я вернулась в растрепанных чувствах. Чтобы как-то перебить тяжелые воспоминания, на следующий день я поехала на знаменитый рынок в Жуковке, что на Рублевке. В кармане у меня были заработанные на тех съемках деньги — полторы тысячи долларов. Деньги словно жгли мне карман, хотелось как можно быстрее их потратить на что-нибудь мирное.

Рынок в Жуковке славился не только продуктами, но и ценами. Например, там можно было купить отличные сырники по три рубля штука — дорого для сырников, но я искала что-то подороже. И вдруг я увидела то, что мне в тот момент было надо: клетку с роскошным серым попугаем с красным хвостом! И стоила эта роскошь как раз полторы тысячи долларов. Я схватила клетку с попугаем, отдала все деньги и помчалась домой. Я, конечно, никому не сказала, сколько я отдала за попугая с клеткой. Красавец породы королевский жако кричал отвратительным голосом и наотрез отказывался говорить. Я назвала его Джохар, но так никогда и не полюбила.

2000. Где Бабицкий?

В 2000 году члены «Хартии» оказались свидетелями и почти участниками важного события, благодаря которому много чего поняли про Путина — тогда еще и. о. президента.

В январе 2000 года в Чечне пропал корреспондент радиостанции «Свобода» Андрей Бабицкий. Журналисты и правозащитники требовали от властей ответа: где Бабицкий? Даже госсекретарь США Мадлен Олбрайт во время своего визита в Москву поднимала вопрос о Бабицком. Бабицкий тогда работал на радиостанции «Свобода», поэтому заинтересованность Госдепа США была объяснима. Волновались за него и мы, его коллеги.

Мы тогда не знали, что Бабицкий был задержан федералами (российскими военными) и помещен в СИЗО фильтрационного лагеря «Чернокозово» около Моздока, куда обычно запирали пойманных чеченских боевиков. Его обвинили в нарушении «правил поведения журналистов в зоне контртеррористической операции», а потом обменяли на трех российских военных. Надо сказать, что такой обмен — российского гражданина на российских же граждан — чеченцев — случился впервые.

Тогда, в самом начале правления Путина, казалось диким, что можно обменять одного гражданина России на других российских граждан. Эта странная практика повторилась четверть века спустя, в 2024 году, когда российских шпионов и убийцу обменяли на российских правозащитников и противников войны с Украиной.

Сам Бабицкий после освобождения утверждал, что обмен был инсценировкой российских спецслужб, а его судьбу решал лично Владимир Путин. А Путин вилял, пока все искали следы Бабицкого. То намекал на то, что Бабицкого захватили бандиты, то утверждал, что тот по своей воле пошел к бандитам да и сам чуть ли не бандит... О том, что Путин явно был не просто осведомлен, а с самого начала принимал активное участие в судьбе Бабицкого, мы узнали на одном из заседаний «Хартии» в моей квартире на Тверской.

В тот вечер наши посиделки затянулись, а где-то в половине двенадцатого, когда все уже начали расходиться, позвонила наша подруга и коллега Наташа Геворкян. Она звонила из «Объекта АБЦ», правительственного здания, бывшего объекта КГБ.

Наташа была журналисткой «Коммерсанта» и вместе с еще двумя коммерсантовскими журналистами, Андреем Колесниковым и Натальей Тимаковой, записывала свои разговоры с будущим президентом для книги «От первого лица. Разговоры с Владимиром Путиным», которая вышла в издательстве «Вагриус» накануне президентских выборов.

Наташа быстро прошептала в телефон: «Бабицкий жив!» Под каким-то предлогом ей удалось выскочить из кабинета, где они записывали интервью с Путиным, поэтому долго говорить она не могла. Лишь попросила, чтобы мы срочно передали родственникам и коллегам Бабицкого со «Свободы», что он жив и что скоро должна появиться какая-то пленка с Бабицким. Об этом им сказал Путин. На следующий день Наташа рассказала подробности: в какой-то момент, когда она в очередной раз сказала Путину: «Верните немедленно Бабицкого», он ответил: «Слушайте, да отстаньте вы от меня с вашим Бабицким! Вот привезут вам пленку с ним, и увидите, что он живой и здоровый...» Стало ясно, что все его публичные заявления, будто бы Бабицкого отдали каким-то боевикам, оказались несостоятельными. Вряд ли чеченские боевики могли сообщить и. о. президента, что кассету с Бабицким везут в Москву. Впоследствии Бабицкий был арестован федералами за якобы фальшивый паспорт, но его освободили, как только Путин сказал, что содержание его под стражей «нецелесообразно».